ПИСЬМА ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИЗАВЕТЫ АЛЕКСЕЕВНЫ К МАТЕРИ, МАРКГРАФИНЕ БАДЕНСКОЙ АМАЛИИ (1797-1826)

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА (с французского Д.В. Соловьева) "Звезда", №1, 2001.

В 1908-1909 гг. великий князь Николай Михайлович Романов издал в Петербурге фундаментальный трехтомный труд "Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I", в котором, помимо подробной разработки биографического материала, было опубликовано свыше 900 писем императрицы к матери графине Баден-Дурлахской Амалии. К сожалению, из-за перлюстрации на русской почте корреспонденции даже членов императорской фамилии большинство этих писем достаточно банальны. Обычно в них идет речь только о здоровье, погоде, семейных делах и родственных связях. Тем не менее Елизавете Алексеевне удавалось пересылать некоторые письма с надежной оказией; именно они и представляют незаурядный интерес как исторический источник первостепенной важности, не говоря уже о том, что в них ярко отображается внутренняя, совершенно закрытая для посторонних глаз жизнь императорского двора. Учитывая ограниченные возможности журнальной публикации, было отобрано несколько писем, относящихся к кончине императора Александра I. Это весьма существенно, поскольку окончательно закрывает надуманную проблему так называемого "старца Федора Кузьмича".

27

Таганрог, 8/20 ноября 1825 г.,

воскресенье, 9 с половиною часов вечера

В четверг Император воротился из Крыма, но радость от сего возвращения была отравлена для меня его простудой, каковую столь легко получить в жарком климате, где вечера отличаются изрядной свежестью. На южном берегу Крыма его встретило совершенное лето, зелень на всех деревьях и цветущие розы на открытом воздухе. Но там он и простыл во время вечерней верховой прогулки в греческий монастырь. Даст Бог, пока письмо мое дойдет до вас, мы уже обо всем забудем. У врачей нет ни малейших опасений, но когда я вижу, что ему плохо, то страдаю более, чем он сам. Все эти дни у него беспокоящий жар. Тем не менее он и не подумал лечь в постель, а сегодня вечером прекрасно выспался. Надеюсь, это уже начало выздоровления.

понедельник, 9/21 ноября, 10 часов утра

Слава Богу, Императору лучше! Он хорошо провел ночь и пропотел, что врачи полагают весьма благоприятным.

28

Четверг, 12/24 ноября, 10 часов утра

Сей ночью у Императора поднялся сильный жар, хотя это и предвидели, предыдущий был вполне ко благу. С терпением и верою в Бога болезнь сия пройдет, как и многие другие. <...>

29

Таганрог, 15/27 ноября 1825 г.

Любезная маменька, я живу, но сама не понимаю как: у Императора, сего ангела доброты, тяжелая горячка! Маменька! Если Бог не поможет нам, я предчувствую ужасное несчастье. Хоть бы сжалился Он над нами и еще над 50-ю миллионами! О, маменька, маменька, только и одна надежда, что на Господа! И вы тоже будете страдать вместе со мной Но я надеюсь и не перестаю надеяться. Да помилует нас Бог!

30

Таганрог, четверг, 19 ноября/1декабря 1825 г.

Любезная маменька, ангел наш уже на Небесах, а я еще здесь, на земле, несчастнейшее из созданий среди всех, кто оплакивает его. Хотя бы скорее и мне пойти к нему! О, Боже, сие почти выше сил человеческих, но раз оно послано Господом, должны быть и силы все претерпеть. Я не ощущаю самое себя, не понимаю, сон это или нет. Вот его волосы, любезная маменька! Увы, зачем ему пришлось так страдать! Но теперь на лице его выражение покоя и доброты, столь ему свойственных, словно он всем доволен. Ах, любезная маменька, как мы все несчастны! Пока он будет здесь, и я здесь останусь, а когда отправится, то, если возможно, поеду и я с ним, пока смогу. НЕ знаю, что будет теперь со мной. Не оставляйте меня вашими заботами, любезная маменька!

31

Таганрог, 5/17 декабря 1825 г.

Поверите ли, маменька, что первое соболезнование получила я от великого князя Константина и с восхищением благодарю за это Провидение! Из всего семейства Константин был, несомненно, более всех любим несравненным своим братом, что вполне естественно, поелику они вместе росли, начиная с самого нежного возраста. Для меня драгоценно и умилительно его письмо, исполненное сочувствия и дружественности, тем паче, что исходят они от брата, а не от преемника.

32

Таганрог, понедельник, 7/19 декабря 1825 г., 1 час с половиною

<...> Императрица-мать прислала ко мне состоящего при ней князя Гагарина. Он прибыл вчера и хочет уехать сегодня же, а посему оба эти дня пришлось много писать. <...> Пока мы еще не знаем, кто будет наследником. Константин отрекся в Варшаве, а в Петербурге ему присягают, и по всей Империи разослано повеление делать то же самое. Трудно сказать, согласится ли он, в конце концов, или нет. Что касается меня, то истинно скажу: мне ничего не нужно, не интересно, и у меня нет никаких желаний. Не знаю, что буду делать и куда поеду, только не в Петербург, сие для меня просто немыслимо! Если бы только могла я остаться здесь возле его дорогого праха, но его увезут, и тогда es wird mich wegziehen. (мне тоже надобно в путь. Нем.) Он еще в доме, в двух шагах от меня, но скоро его перенесут в церковь, и я боюсь этого.

33

Таганрог, 10/22 января 1826 г., воскресенье, 6 часов вечера

<...> Вы спрашиваете меня о подробностях, любезная маменька, и сейчас я представлю вам оные во множестве. Уже не помню, о чем я писала и что было опущено, хотя и подробностей набралось все-таки немало. Последние слова он произнес как в бреду во вторник вечером, а в среду уже не мог говорить, но всех узнавал. Он еще раз поцеловал меня, и я ощутила его губы на моей щеке. О, Боже, моя душа просто разрывается, как только вспомню выражение этого дорогого, дорогого лица в тот день, когда он узнал меня. Всеми силами старалась я понять, что же он чувствует (сейчас мой ум чуть ли не мешается при одной мысли об этом), и страшно боялась не угадать, хотя всегда стремилась предупредить все его желания! Во вторник утром начал действовать пластырь, и он совершенно пришел в себя. Первые его слова (при виде меня) были: "Не утомились ли вы, милый друг?" Незабвенный ангел! Он еще думал и заботился обо мне. Когда ему накладывали пластырь, он же почти двадцать четыре часа не приходил в сознание, а накануне сорвал с себя горчичники. Вилие велел двум своим помощникам следить за тем, чтобы он не сделал то же самое и с пластырем. Все это разрывало мое сердце, и я говорила себе: неужели с ним будут обходиться как с человеком не в своем уме? Я всей душой молила Господа, чтобы Он дал мне сил в одиночку воспрепятствовать um das man sich nicht an ihm vergreife. (Чтобы ему не сделали больно. Нем) Мне было так, так тяжко видеть это выражение покорного страдания, hulflos (беспомощности. Нем), у него, кто всегда умел быть самостоятельным! Господь внял моим мольбам, и через некоторое время он спросил меня: "Скажите, почему мне так больно?" Я ответила, что ему что-то приложили к затылку для понижения жара в голове. Несколько раз он пытался поднести туда руку, но я брала ее и гладила, и он терпеливо страдал, отвечая на мою ласку. Ах, сладкие, но жестокие минуты! В это утро он узнал всех и по своему всегдашнему обыкновению шутил с камердинером. Но к пяти часам вечера ему стало хуже; он держал мою руку в своих руках, почти все время сложенных как для молитвы. Он сказал мне: "А нельзя ли..." и не кончил, а потом по-русски: "Дайте".(здесь и далее обратный перевод с франц.) Перепробовали все, в том числе и чай, который он немного отпил. Один раз, когда я была почти наедине с ним, он все так же держал мою руку и склонил голову с божественным выражением, verklart. (просветленным. Нем). Теперь я все время только таким его и представляю там, на Небесах. Он положил мою руку себе на грудь, ничего не говоря и не открывая глаз. Глядя на него, я думала: "Неужели я смогу любить его еще больше после этой болезни!" Но какой-то голос внутри меня говорил: "Это уже не от мира сего, ведь он похож на святого!" Потом он отпустил мою руку, скрестил ладони, как для молитвы, и немного погодя повторил несколько раз: "Нельзя ли... Нужно...", и всякий раз не кончал и ничего не отвечал, когда его спрашивали. Наконец он снова произнес: "А нельзя ли..." и добавил слабым голосом: "Отослать все?". Но в комнате оставались только лекарь в дальнем углу, которого он не мог видеть, и, быть может, еще слуга. Вскоре он сказал по-русски: "О, пожалуйста", словно его беспокоили, а потом снова по-французски: "Я хочу спать". Это были его последние слова, услышанные мною вечером во вторник 17/29 ноября. <...>

34

Таганрог, 17/29 января 1826г., воскресенье, 7 часов вечера

<...> Я приеду в Петербург ради Императрицы-матери и всего семейства, но не смогу жить там как прежде. Мне хочется обосноваться под Москвой в своем собственном доме. Но удастся ли это, а, тем более, каким образом все это устроить, здесь я полагаюсь только на Господа - мне тягостно даже думать о собственном своем будущем. <...>

Печатается с сокращениями.