Россия и Украина

Пока что те, кто должен определить лицо нации, - украинская интеллигенция - ни о каких новых зв`язках с Москвой не хочет даже слушать. Ее программа - последовательный национализм. Таков переживаемый ныне период: после искусственной левитации, вызванной заклинаниями "Коммунистического манифеста", следует Антеево прикосновение к почве. Но наблюдается повсюду, не исключая и самой России. На Украине, однако, этот процесс идет особенно сложно по той причине, что ее положение в составе империи было уникальным, ни на чье другое не похожим.

Вот, по-видимому, типичная для академических кругов Украины точка зрения на данный вопрос: "Осмысление деструктивной деятельности имперских сил... является базой, на которой зиждется украинская суверенная держава, украинская нация, украинская национальная идея. Очевидно, что и в теоретическом плане антисепаратистское направление оказывается бессильным, ибо не содержит эвристических возможностей, позволяющих выявить сущность и перспективы национального сознания, как украинского, так и российского..." Почему мышление в чигиринском или батуринском горизонте содержит эвристические возможности, а более масштабное таковых не одержит, остается непонятным; видимо, автору, как и ее коллегам, просто не хочется мыслить в "антисепаратистском направлении". Принимается за аксиому, что империя была их - "москалей" или "кацапов", или как там еще именуют вчерашних "старших братьев". Это они создали чудовищную структуру, "тюрьму народов", в которой украинцы были только угнетаемой, чуть ли не преследуемой нацией, в царское время не имевшей возможности даже говорить на собственном языке. Отсюда выводится, что "найти себя" можно где угодно, но только не в прошлом единой и неделимой.

Отречение нынешних украинских патриотов от империи напоминает об известной увертке: "я не я и хата не моя". На самом деле империя была общая, русско-украинская (или русско-украинско-белорусская). Если начинать от "яйца", то Московское царство явилось преемником Киевского великого княжества, и даже идея "третьего Рима" восходит к Владимиру Мономаху. Выпускники Киево-Могилевской академии сыграли ведущую роль в деле церковных реформ, начатых при Алексее Михайловиче и имевших целью прежде всего укрепление светской власти. И Петербургская империя возникла в значительной мере благодаря усилиям украинцев, в частности Феофана Прокоповича, ставшего главным идеологом Петровской эпохи. Известно также, какую роль играли вельможи с украинскими фамилиями при дворе Елизаветы и Екатерины II.

И в советское время украинцы были далеко не последними людьми в московских "коридорах власти". Троцкий, как-никак, был уроженцем Херсонской губернии, хорошо знавшим украинский язык. А после Сталина украинский или южнорусский акцент сделался едва ли не обязательным для начальственных особ, претендовавших на высшие посты в партийном синклите.

Если говорить о "малых сих", то украинцы так же проливали кровь за империю, участвуя во всех ее оборонительных и наступательных войнах, как и великороссы и белорусы. Столь же активно поучаствовали они в великом марше восточнославянского племени на восток: миллионы крестьян-переселенцев, выходцев из Малороссии, осваивали необжитые пространства Сибири и Дальнего Востока, Центральной Азии и Кавказа, где нередко возникали целые украинские села, а Прикубанье одно время целиком было заселено украинскими казаками в соответствии с указом Екатерины II.

Единственное, в чем украинцы были ущемлены, это в части языка.

Думаю, что причина этого не столько в политике "центра", сколько в некоторых особенностях самой украинской культуры. Украинцам не повезло в том отношении, что они были "крестьянским" народом, то есть народом, не имеющим своего дворянства, которое идентифицировало бы себя как украинское. Были в составе империи и другие "крестьянские" народы - белорусы, литовцы, латыши, эстонцы, финны, но украинцам не повезло больше других: они ведь и численно несоизмеримы с другими, и географически занимают место, некогда представляющее собою heartland славной Киевской Руси. Разумеется, изначально дворянство на Украине было (от Киевской Руси перешло), но с течением времени оно или полонизировалось - или русифицировалось, оставив, таким образом, народ без верхнего культурного слоя.

Поэтому культурное самосознание украинцев складывалось как "народное", в смысле - имеющее опору только в низших сословиях; при том, что носителями его могли быть европейски образованные люди. Возьмите первое (если я не ошибаюсь) значительное произведение литературы на украинском языке - "Энеиду" И. Котляревского: это, в сущности, пародия на римский образец, изложенная нарочито "низким" языком и подставившая на место известных героев и богов малороссийских казаков и сельских девок. И вся последующая украинская литература, до М. Коцюбинского и В. Винниченко, предметом изображения делает, за редкими исключениями, низшие классы. И все настойчивее звучат в ней ноты враждебности в отношении высших классов; к примеру, так называемые "хлопоманы", обращаясь к истории, воспевают довольно-таки отвратительных гайдамаков (это "хлопоманство" потом вполне органично влилось в советскую культуру). По стопам писателей пошли идеологи: историк Н. Костомаров пришел к выводу, что украинцы, "к счастью для них", являются "самым эгалитарным обществом из всех славянских обществ - благодаря отсутствию у них знати". То, что следует считать в культурном отношении, недостатком, было выдано за достоинство.

Начав с невинного любования сельскими обычаями (и порою любовного высмеивания, как у Котляревского), украинское народничество с течением времени становилось все более воинствующим, отчасти смыкаясь с революционными кругами России и Польши. Удивительно ли, что в Петербурге в конце концов стали смотреть косо на украинский культурнационализм любых цветов и оттенков?

Некоторые украинские авторы (тот же Окара) выдвигают идею такого русско-украинского "симбиоза", при котором Киев олицетворял бы духовное начало, а Москва - государственническое. Опять же следует уточнить, о чем речь. Если речь идет о futurum`e, о возможной реализации изначального "задания", о том, чтобы Киев сделался духовной (и, может быть, не только духовной) столицей "триединого народа" (а не только украинского), его "новым Иерусалимом", то тут есть на что положить глаз. Но эта идея-мост, перешагивающая из прошлого в будущее и высоко вознесенная над довольно-таки убогим настоящим. Пока, откровенно говоря, что-то незаметно, чтобы украинцев отличала большая духовность, сравнительно с россиянами.

Немало лет пройдет, пока культура, по обе стороны российско-украинской границы, выйдет из нынешнего смутного состояния и устремится (будем надеяться, что устремится) к каким-то новым высотам.

Заметим, что и в этом предполагаемом восхождении у российской стороны будет определенная фора. Советский период сгладил многие различия, но далеко не все; у нас есть наследие высокой культуры, которое и в нынешних условиях продолжает работать, хотя и с возрастающими трудностями. У украинцев соответствующее наследие, как известно, значительно более скромное. Тем не менее, будущее, как всегда, темно, и кто кого и чем удивит в большей мере, еще вопрос.

Такая ситуация напоминает мне о ХIV веке, когда Южную Русь окружил густой туман (равно в глазах тогдашних ее соседей великороссов и современных нам исследователей, жалующихся на крайний недостаток источников). Видимы лишь общие контуры происходящего в этот период: что-то делят не поделят Гедеминовичи с Рюриковичами, кто-то с кем-то постоянно воюет в Диком поле... Но в следующем веке туман постепенно рассеивается: взору открывается страна, очень непохожая на ту, какою она была еще в удельный период, - другие общественные отношения, другие учреждения, обычаи и нравы. Возможно, что подобного рода сюрприз ожидает нас лет эдак через двадцать-тридцать (темпы перемен сейчас, естественно, не те, что в средние века): украинские реальности сложатся за это время в какие-то новые сочетания и сродства, заметно отличные от российских.

Второе, что можно сказать с уверенностью, это что новый союз, если он когда-либо состоится, не будет результатом поглощения Малой России Великою. Это будет союз более или менее равновеликих или, по меньшей мере, сопоставимых в культурном отношении величин.

А состоится союз или нет, зависит, естественно, не только от того, каким путем пойдет Украина, но и от того, каким путем пойдет Россия. И готова ли она будет, так сказать, раскрыть объятия соседке - не ради возобновления старых матримониальных схем, но во имя заново сформулированного и хорошо прочувствованного идеала.

Ведь и в прошлом России приходилось так или иначе подтверждать собственную ценность в глазах Украины. Решение Переяславской рады 1654 года об отдании Украины под руку московского царя было принято после серьезных колебаний с обеих сторон; и лобызания брадатого москаля с бритым и на польский манер усатым малороссом были в тот момент не до конца искренними: последний опасался лишиться в московских объятиях кое-каких преимуществ, которыми он уже привык дорожить. Опасения были небезосновательными, и все же время показало, что от присоединения к России Украина гораздо больше приобрела, чем потеряла. Весомое тому подтверждение: движение в направлении отделения от России в 1917-1918 годах встретило сильнейшее сопротивление в украинских культурных кругах. Ничего похожего мы не наблюдаем в 90-х. Советский опыт в конечном счете разделил, а не сблизил наши страны: позади осталась груда разбитых горшков, отвечать за которую, по справедливости, должны обе стороны, но, в первую очередь, конечно, российская. Чтобы в другой раз стать притягательной для Украины, Россия должна "набирать очки" в самых разных планах, и особенно в духовно-культурном. Лишь "наши достижения", если таковые у нас будут, смогут вернуть нам расположение соседа.

Юрий Каграманов. "Вперед к новой Византии" Дружба народов. №2. 2001 (печатается с сокращениями)