Михаил Жутиков, к.т.н., публицист

ЭТЮД О ПРОСТОТЕ

Уж не хочет быть она царицей,
Хочет быть владычицей морскою.
А. Пушкин

"Природа довольствуется простотой и не терпит пышного великолепия излишних причин" - этой крылатой фразой Николая Коперника можно с известной мерой условности датировать если не зарождение, то зачатие научного метода, принявшего в основу, с одной стороны, логизированное умозаключение и, с другой, отыскание в окружающем мире именно простоты. Сегодня искомой простоте как будто противятся многометровые полки библиотек с трудами по философии или физике, но мало что изменилось в нашей устремленности все к ней же - простоте аналитической, логической; между тем в крылатой декларации содержатся в зачатке многие, если не все, разрушительные силы прогресса XX столетия. По истечении более чем четырех веков, в особенности же по итогам форсированного развития технологий XX века, можно с уверенностью заключить, что аналитическое познание оказалось на деле орудием омертвления живого мира; путь его оказался путем дурной бесконечности, а его наиболее почитаемый результат - логизированное естествознание - выступает сегодня как добросовестная и последовательная клевета на природу. Если в трудах глубоко преданных вере Н. Коперника и И. Кеплера еще только сквозит неуверенная, почти искательная усмешка лукавого, то в нашем веке он, не таясь, хохочет во всю пасть: удалось испакостить дело Творения...

Простотой, как выяснилось, может удовольствоваться ученый - пусть и великий, как Коперник, - но не природа. В результате научного прорыва XVII-XVIII веков и последующего за ним исследовательского натиска получены многие содержательные результаты - но тем труднее признавать, что мы нимало не подвинулись к тайне мира, располагая в полноте инструментами сокрушения земной жизни и нынче полным ходом сокрушая ее. В осознании этой мировой тщеты заключено теперь, вероятно, единственное спасение от новых упований от искуса "великих открытий", этого шарлатанского набора отмычек, от новых соблазнов формальной аналитической "простоты", глубинные токи которой с таким энтузиазмом разрабатывали гении прошлого.

Подобное "отрицание отрицания" в общественном развитии само по себе не новость; ново то, что масштабы разрушения подобрались уже к основаниям жизни - чего не было, надо полагать, с самого ее зарождения. Выбросы в природу отходов "научного производства" были и раньше; они всего лишь достигли критической концентрации - количество перешло в качество.

Как из возвышенных конструкций теоретиков мог выйти монстр разорения земной жизни? когда случился переход от обсуждения устроения миров к "устроению" экологического кризиса, с его все возрастающей "научностью"? какую роль могли сыграть в том установочные положения великих основателей? - в попытке исследования этого в настоящем наброске мы неизбежно сами пользуемся методом анализа: это прямая необходимость. С людьми материалистической выучки (нынче это 9/10 активного мира) следует говорить на их языке - языке какой ни есть логики: иного не станут слушать.

Заметим уж к слову, что логика, может быть, вообще любезна всем нам оттого, что понятна и составляет почти единственную основу для умозаключений. Однако к истине она может иметь отношения не более, чем поиск монеты под фонарем только потому, что под ним светло. Ищущих не там, где потеряли, а там, где светло, не так мало на свете, как может показаться. Для этих господ мы потрудились перенести "монету" под их фонарь.

1

...Хотя мы затрудняемся в отыскании первоначальных истоков научного анализа, прародителем его но совокупности заслуг можно, по-видимому, считать Платона. За две тысячи лет до Декарта великий мыслитель открыл вещь преловкую: что из реального предмета и явления можно извлечь идею предмета и явления, очищенную от несущественного и несовершенного в предмете - от всего "портящего" идею, и даже (говоря точнее) от существенного, но второстепенного по отношению к идее. И того более: что можно извлечь одну и ту же идею из весьма несхожих предметов (например, из "предмета" Земля как астрономического тела и "предмета" ежа, свернувшегося в клубок, - одну и ту же идею шара... Сам Платон, верно, не привел бы "ежового" примера; это не меняет дела). Мало того, именно идея является сутью реальности. И наконец, идея - и вовсе единственная реальность. То, что мы видим перед собой, - лишь ее неудачное воплощение, так сказать "идея второй свежести", что-то вроде производственного брака. От сей крайности, правда, остерегал философа Аристотель: "Платон мне друг, но истина - еще больший друг". Идея, поправлял он платонизм друга, все-таки извлекается из реальной вещи разумом.

С такой коррекцией Аристотеля научная база существует долго... до сего дня. (Отметим, что хотя нам импонирует "заземленность" Аристотеля, современные представления о космическом разуме проливают некоторый новый свет на увлеченность Платона. Новое - это забытое старое. См., например: Клизовский А. Основы миропонимания новой эпохи, 1995.)

Это весьма занимательно, читатель, но мы опустим очень многие детали и оставим в бестревожном покое всю глубину отличия "единства" от "единичного", а заодно уж и весь затаенный период средневековья. Перейдем сразу к тому, что происходило далее.

Далее в истории активно действуют последователи классиков. Народившийся в XVII столетии (плод чтения греческих манускриптов) научный анализ овладевает умами Европы Из творцов нового анализа увереннее других берется за дело естествоиспытатель Галилей.

...Пушинка и камень падают на землю одинаково скоро, но для того чтобы это проявилось, необходимо убрать трение воздуха, то есть убрать воздух! - таков вывод Галилея (1620 г.), который "де факто" открывает эру нового естествознания и которого приходится считать праисточником Чернобыля и чуть не всех вообще "побед" и несчастий прогресса.

Последуем пока за методом (просим чуточку терпения читателя - самый крошечный комментарий, к сожалению, необходим).

Пушинка и камень падают одинаково скоро:

- если убрать сопротивление воздуха;

- если пренебречь неоднородностью поля тяжести Земли (либо в опыте они должны падать из одной и той же точки пространства - но "одна и та же" точка не существует дважды во времени);

- если пренебречь испарением пушинки и камня во время падения;

- если пренебречь различием воздействий на пушинку и камень магнитного и иных полей Земли, а также воздействия Луны, Солнца, самого испытателя... И т. д. и т. д.

Другими словами - если пренебречь всем, что составляет реальные пушинку и камень и реальные условия их падения, всей их неповторимостью и всей бесконечностью содержания опыта, оставив от этого содержания только заложенные нами же понятия скорости, ускорения и т. д., то есть выжав из опыта как раз повторимую - но уже только мысленно, - а в опыте для нас главную часть. Главное же назначается испытателем по вдохновенному (пусть будет утешительнее - гениальному) произволу и в виде гипотезы навязывается опыту. А уж последнему остается соглашаться или опровергать (а что еще остается опыту?? Он перед нами во всей полноте, но мы озабочены не им!! Как влюбленный в толпе высматривает милое лицо, в опыте мы озабочены одной проекцией - нашей гипотезою...)

В этом абстрагировании и навязывании опыту ведущей мысленной идеи состоит вся соль анализа.

Идея, как это известно, может быть поверена только идеей, поэтому нет и не может быть экспериментального подтверждения (никакой) теории, за исключением эксперимента мысленного (главным образом, им и пользовался Галилей). Разумеется, то же относится и к опровержению теории. Иными словами, пушинка и камень падают одинаково скоро в мысленном эксперименте - то есть в головах у Галилея и адептов физики и (полагаем) нигде более. В живом же воздухе живой Земли и где угодно в реальности пушинка и камень надают как им Бог на душу положит и разумеется, по-разному. Для практики же довольно и приблизительного (и даже мысленного!) подтверждения...

Вот, собственно (не угодно ли), вся наука. Не верите? И то сказать, фокус уж больно прост; да на мудреца довольно простоты.

В самом деле: для построения идеализированной модели необходимо упростить явление, пренебречь второстепенным в нем, мешающим математической ясности, - а таковым для модели будет, по определению, все, опричь нее (как для влюбленного вся толпа второстепенна! - даже и досадна...) Не означает ли это (как мы и видели), что необходимо пренебречь всей реальностью? (И беды бы никакой - такими ли еще предположителями наполнены, к примеру, сумасшедшие дома! - кабы не скорое, очень скорое внедрение полученной абстракции обратно в эту самую реальность! Это покамест в скобках...)

Итак, научный закон существует "в чистоте" в ученых головах и на бумаге - в реальности же осквернен бесчисленным "второстепенным". Однако, хоть и мысленный, закон получен, это не шутка! Пускай он применим в настоящую силу только к призракам - мы применим, притянем его к реальности, даже и к такой, где потребуются уточнения, многие уточнения, модернизация самой модели, за уточнениями дело не встанет! Нам как раз для жизни ох как много всего нужно (о чем вчера и помину не было), и закон-то новый, открытый, куда как кстати! А ну-ка, где там дорогой наш закончик... что там, говорите, чему пропорционально? Удачно введенные абстракции много значат в логическом обосновании - но куда более (что главное) на практике! Очень скоро метод абстрагирования и мысленного подтверждения, апробированный Галилеем, стал давать практические результаты, которыми стало выгодно пользоваться. Практическая механика и послужила поверкой свежеиспеченного метода. Сказочный джинн выходит на волю: отныне у того, кто имеет лучших ученых, ходче корабли, дальнобойнее пушки, скоростнее самолеты, ядовитее отравляющие газы, мощнее бомбы... у того больше испачканных рек, потравленных озер, аллергии, лейкемии, уродов... а у всех нас - больше перевернутых в океан танкеров, больше озонной дыры...

Как это сделалось? Неужто от анализа?..

Неужто по заслугам нашим Хиросима и Чернобыль, неужто поделом нам Оппенгеймеры и Теллеры, - ничего иного, как опоганить Творение, они, выходит, и не могли??

Нет, выходит, никакого познания аналитического, нет и не было? И (что занятно) - быть не могло? Нам возразят: да ведь нельзя же извлечь пользу из применения неверного закона, стало быть, есть же научное предвидение?! Но, в отличие от теоретиков прошлого, мы как раз имеем возможность опираться на практический итог - разорение земной жизни научными технологиями XX века. Не ставилась же наукой такая цель?! Суммарно, как видим, искомой пользы нет-при суммарном вреде, да каком!

Но что же означает тогда "подтверждение опытом", знаменитейший "решающий эксперимент", - что такое он подтверждает? Ведь подтверждает же он (как-то там) и идеи Лобачевского? И Римана-Клиффорда? И Дирака? - абстрактнейшие на свете??

2

Проследим, как меняются качественно практические успехи науки но мере развития ее самой и роста связанных с ней ожиданий. Наш обзор будет очень беглым, так как фактическая сторона вопроса общеизвестна.

...Первые успехи пауки в Европе связаны с астрономией, а их отсчет традиционно ведется от работ Коперника (1543 г.), к которому мы на краткое время и вернемся. Гипотеза Коперника (а также Аристарха Самосского, за восемнадцать веков до него) состоит во вращении Земли и планет вокруг Солнца (Аристарх полагал эти вращения круговыми, Коперник, столь же ошибочно, - эпициклическими). Модель Аристарха через столетие была отвергнута геоцентриком Гиппархом (один из мотивов состоял в том, что если бы Земля на самом деле двигалась, то оставила бы позади людей и животных; смеяться, однако, погодим). Геоцентрическая версия достигла своей высшей точки после Птолемея - но для удовлетворительного описания движения пяти известных планет требовалось семьдесят семь окружностей! Коперник своей схемой снизил это число до тридцати четырех - то был великий шаг; точность расчета орбит, впрочем, оказалась недостаточна, то есть модель-таки нехороша, но великий упроститель верил в свою гипотезу. Ее эффективность (в смысле все той же простоты) подтвердилась после смерти ученого.

А пока... науки в современном смысле слова не существовало, и общественного признания Николай Коперник иметь не мог. "Осел, лягающий астрономию", "спятивший астролог" - рядовые ярлыки, которыми удостоил гения новатор в смежной области Мартин Лютер. Жан Кальвин клял мятежного астронома со своей обычной высокопарностью, а католический амвон признал учение "злонамеренной клеветой", ересью, "более отвратительной и более пагубной для христианского мира, нежели те, что содержатся в сочинениях Кальвина, Лютера и других еретиков, вместе взятых". Смеяться опять не будем.

Однако лед схоластики тронулся. В 1609-1619 гг. И. Кеплер предает гласности три знаменитых закона, обобщив огромный фактический материал и обосновав строго количественно новую планетарную схему: планеты движутся таки по эллипсам, общий фокус которых - Солнце. Точность описания впервые достигла Птолемеевой и начала ее превосходить, а простота описания (якобы свойственная природе) теперь (вот только теперь) укрепилась; схема оказалась даже проще Коперниковой. Тем временем главный труд Коперника вносится "впредь до исправления" в "Индекс запрещенных книг" (пребывать ему там до 1828 года, более двух веков; там же окажется и труд Кеплера). За эти последующие двести лет еретическая теория была увенчала законом всемирного тяготения Ньютона и построением к началу XIX столетия трудами, главным образом, Эйлера, Лагранжа и Лапласа, математической модели Солнечной системы ("точной" модели, как это ясно, не может быть в принципе; совершенно удовлетворительной нет и сегодня, поскольку число известных астероидов растет, меняются массы участников движения и т. д., - бесконечность математического описания неискоренимо дурная: находится и найдется новое и новое неучтенное, позабытое "второстепенное"! Мы не злобствуем, читатель, мы только обращаем бесценное ваше внимание на наличие уже тут, в зародыше, будущего Чернобыля - в пренебрежении, неизбежном, "мелкими" деталями).

Наконец, в 40-х годах XIX века на основании открытых законов, по отклонению орбиты Урана от расчетной, сразу двумя астрономами в Кембридже и Париже математически предсказано существование неизвестной планеты (Нептун), и она обнаруживается в ожидаемом месте! Это открытие планеты "на кончике пера" триумфально завершает победное шествие теории, обнимающее триста лет.

Можно заключить, что в этой, исторически первой науке, не имевшей в виду вовсе никакого "внедрения" (кроме предсказания уже сущего, но неведомого нам, как Нептун), достигнут полный успех естествознания. Ему способствовала и относительная простота модели: сравнительно с планетарными расстояниями, планеты и само Солнце в большинстве случаев можно полагать материальными точками. Это не умаляет гения великих исследователей: в известном смысле как раз простота была камнем преткновения. Благословенно младенчество естествознания, для торжества которого довольно математической схемы!

Не приходится удивляться тому, что успех математического описания столь грандиозного объекта, как мироздание, окрыляет ученых. Убеждение Коперника, что "природа довольствуется простотой", укрепляется во многих умах Европы. Поиск простоты и вместе с тем привязка заготовленной модели к опыту, отчасти уже вымогание у натуры искомого приобретает характер метода. Наиболее последовательно и очень эффективно он развивается опять-таки в механике - Галилеевой, затем Ньютоновой - на этот раз земной. Можно также говорить о полном ее успехе и об успехе ее производных - баллистики, акустики, теории упругости и т. д. Близки, даже родственны механике гидростатика Б. Паскаля,гидродинамика Д. Бернулли; и они торжествуют полную победу. Примеры успехов механики обширны и общеизвестны. Приведем только один характерный штрих. Жозеф Луи Лагранж публикует труд своей жизни "Аналитическая механика" (1788), в предисловии к которому со сдержанной гордостью обращает внимание читателя на новость: книга по механике не содержит ни одного чертежа! - степень отрыва от реальности даже нарочита; но теория работает!

На этот раз, в отличие от астрономии, внедрение достижений теории в практику, в природу уже имеет характер действия: теория начинает уже и стимулироваться внедрением. Однако оно не встречает ощутимого противодействия реальности. Хотя в аналитическое рассмотрение берутся отвлеченности - силы, координаты и т. п., реакция практики в целом благосклонна; практическая механика еще не насыщена неведомыми природе веществами и чуждыми ей процессами, природа еще "опознает" свое, скелет механики еще легко угадывается, "просвечивает" в ней самой. Научная модель не отличается еще агрессивной антиприродностью, а сама деятельность человека мало чем отличается от донаучной. Наука еще не отдалилась от природы, она только что вышла из нее. Вероятно, в этой близости к матери-природе, "босоногом" научном детстве заключена тайна непреходящего обаяния науки механики, долгое время игравшей базовую роль в других, более изощрённых научных моделях: все более изощрённых и все более приближенных... Далеко, еще очень далеко до того времени, когда возмужавший сынок примется поколачивать маму-природу смертным боем в невменяемо-упорном стремлении вырвать у нее какую-то тайну...

Заметим, однако, что внутренняя установка познания уже смещена. Если астрологи (и древние, и Платон, еще даже Келлер) довольствовались мечтой предсказывать природные явления, то вожди науки Ф. Бэкон и Р. Декарт призывают к овладению силами природы "на благо" человечества. Это очень разные желания! - и "благо" не замедлит проявиться. По видимости, новая механика - лишь развитие архимедовых рычагов, однако наметился поворот от всемогущего Бога к всемогущему Человеку. Является дерзновенно новое: от расчисления уже данного нам в сущем (астрономия) делается бесповоротный шаг к использованию теории для создания (синтеза) того, чего не ведала природа (поначалу невинного инструментария, как барометр Паскаля, хронометр Гюйгенса и т. п.), а все чаще, чего не бывало и в помине: аппетит приходит во время еды. Идут в работу пар, взрыв... Маховик "внедрения" закручен. Уже паровая машина и явленные при ней молекулярная теория газов и учение о теплоте заметно ловчее теснят мать-природу. Вырубка лесов, первые крупные пакеты копоти, выброшенные в воздух, на сушу и поверхность моря,- эти искажения и воздействия не остаются не замеченными, но не считаются дефектами самой науки; напротив, вера в нее растет. Синтетическая идея уже теснит, но еще не раздавливает фрагменты Живого: еще есть куда теснить. Очаги промышленного пробуждения ХVII-ХVIII веков, подобно небольшим ссадинам на теле подростка, еще не досаждают планете, полной жизни. Ученые радуются возможности высвобождения природных сил и облегчения человеческого труда, росту его производственных потенций. Их нельзя винить: они не видели Хиросимы и многого иного...

Мы, умудренные опытом нашего "века внедрения", уже не можем не различать в глубине происходящего симптомов качественной деградации практических успехов науки. Нельзя не видеть, что по мере углубления знания теория не просто предвидит не все: она предвидит все менее - считая хоть только то, что обнаруживается близкими потомками. Ее развитие все менее поспевает за сложностью и опасностью уже открытого. Если поначалу - хоть в той же модели Галилея - ее практическое внедрение не несет серьезной угрозы жизни (в реальности тела падают медленнее, чем в безвоздушной теории, но это не приносит природе драматических новшеств, это еще вполне "свое"), то с усложнением и углублением знания являются все более чуждые земной жизни процессы - а там и вещества, и излучения. Радикальное содержание вливается в "старые мехи", быстро обретая традиционные формы "отламывания палок у природы", что ведет, в недальнем итоге, к надругательству над средой обитания и человеком. Подзорная труба Галилея, даже еще паровой котел Уатта выглядят вещами невинными и полезными; по очевидно, что с первых атомных взрывов XX столетия воздействие научной практики на земную жизнь обретает вполне зловещие черты. А между тем этот финал логически содержится в истоках!.. За математизированной экономикой является новое дерзновение: научная теория коммунизма, пренебрегшая тончайшим "второстепенным" - психологией людей, - и терпит уже всепланетный провал. Параллельно с этим индустриализация нашего (минувшего) века - гонка вооружений, электрификация и химизация, "мирный" и военный атом загоняют наконец природу в тупик.

На глазах у каких-нибудь двух-трех столетий естествознание, а за ним наука об обществе делаются все изощреннее в своей работе с абстракциями - но пренебрежение "второстепенным" становится менее и менее мотивированным и вразумительным, более и более вынужденным - вынужденным даже и вульгарно-политическими основаниями...

Наконец обнаруживается, что:

- "второстепенными" для научной модели электрификации оказались река Припять и озеро Севан, устье Дона и вся жизнь этой реки выше и ниже Цимлянска, Днепр и Волга, Енисей и Ангара;

- "второстепенными" для модели мелиорации - Аральское море и Мещера; для модели химизации - великие озера Мичигана, Темза и Дунай, Байкал и Ладога; для космической научной доктрины - озонный слой атмосферы; для "научной" военной (есть и такая) - Новая Земля и Синьцзян, Челябинск и Томск, все четыре океана...

"Второстепенными" для научной идеи социализма оказались крестьянская психология и весь крестьянский (христианский, в русской транскрипции) уклад России - основа русской государственности - и, как результат, - неучтенный теорией мятеж черноземной Тамбовской губернии против продразверстки, подавленный Тухачевским и Антоновым-Овсеенко с применением отравляющих газов; при этом были погублены крестьянские дети в десятках деревень (частью расстрелянные как заложники - расстрел детей как заложников производился впервые в писаной истории), погублены те, "во имя" кого внедрялась в реальность научная модель социализма...

Второстепенной для теории оказалась, мало-помалу, жизнь на Земле.

3

И вот уже практически весь научный синтез XX века состоит из двух блюд: на первое - суп, на второе - клизма, при которой суп выходит обратно с кровью, и наконец, нет уже самого супа!! Замкнулись технологические кольца (впервые описанные М. Я. Лемешевым): разрывается котлован Курской магнитной аномалии с целью добычи железной руды (при этом погублен гигантский пласт чернозема) - из руды выплавляется сталь - из стали изготовляется экскаватор, разрывающий Курскую аномалию. Очередной искусственный спутник Земли "необходим", потому что "нужна связь"; широкая связь служит дальнейшему расширению технологического внедрения в природу - производству и запуску новых спутников Земли. Почти единственная достигаемая при этом цель - "занятость", создание рабочих мест. Заинтересованных в расширении индустриального "прогресса" все больше, гонка все безумнее.

"Из огромного количества вещества, изымаемого для целей производства из природной среды, превращается в конечный продукт лишь 1,5-2%. Основная же его масса (98%. - Авт.) переходит в... отходы" (Лемешев М. Я. Природа и мы. М., 1989).

Белореченский химкомбинат стоит ныне (физически) на селитре, которая понемногу сползает в Белую, а из нее в Кубань. Искусственные удобрения вредны (овощи из удобренной ими почвы вредно употреблять в пищу), это сужает спрос... Селитра - тот же порох, поэтому невостребованные удобрения, бывает, сваливают в ближний лесок... Летних цикад не слышно уже в радиусе 30 километров. Наконец, обнаружился некий их "экспорт" - ликуй, Европа! Получи своего Декарта обратно в мешках.

Но... мы, быть может, просто не отдавали себе отчета в... общем, так сказать, результате - а вот (ужо) отдадим, и... Взять тот же коммунизм - ведь может и наука ошибаться, имеет же право? Социальный эксперимент длится долго, обнимая по времени жизнь нескольких поколений, нельзя же судить по-обывательски. Ошибка обнаружилась, это досадно, но не перечеркивает же науки? Что до удобрений и в целом, так сказать, индустрии - то ведь задача была: уцелеть в военном противостоянии либо предотвратить войну... Ну, там, уцелеть в экономическом плане... урожайность... и прочее. У них ведь тоже там... проблемы. Отходы вот к нам думают везти, а мы им - и откажем? Не все так плохо! Сгущаете... краски.

Оптимист несокрушим.

Не какие-нибудь отвлеченности, по и две-три недели Бутырской тюрьмы не берут оптимиста.

Экземы и лишай пойдут корой по оптимисту, но шепелявя сквозь выбитые зубы; "Голубь, - слышим мы, - шизнь... Поддерживая плохо сросшейся рукой обмоченные брюки, озабоченно привыкая к зрению одним глазом, озорно им подмигивая и силясь открыть другой: - прекрасна!"

И вот, кажется, уже понесли оптимиста - но вдруг, севши в гробе и поднявши кверху искривленный перекрученный палец: "Прекрасна!" и еще из засыпанной могилы будет чудиться вам шевеление земли - точно вот сейчас покажется в последний раз ноготь, указующий кверху.

Жаль, однако ж: мы не таковы.

Жизнь прекрасна - и отчасти тем, что практики трех веков достаточно для отрицательного вывода об успехах и самих возможностях научного познания.

Что до обывательского суждения, то оно-то, быть может, самое верное, ибо обыватель и платит по чьим-то векселям. "Живая душа подозрительна, живая душа ретроградна" (Достоевский). Новость всякого "внедрения" касается обывателя первого, и он же остается с нею один на один: сами-то энтузиасты - "внедрители" попрячутся.

Логизированное естествознание результативно никак не менее, чем пушкинский Балда - он и прост, и недорого берет: вся плата три щелчка. И от первого щелчка уже подпрыгнула бедная природа, и с нею мы, "до потолка"; остались еще два за Балдою.

Как бы ни казалась "верна" теоретическая схема, "напяливать" ее обратно на реальность можно только обдирая до крови эту реальность. Разумеется, некая "коррекция" теории в результате этого будет иметь место - вот только от самой жизни, от самых корней ее за это время ничего не останется... Вдумаемся: если понадобились пятнадцать веков и Кеплер, чтобы "скорректировать" то, что, еженощно, сияет перед нашими глазами, то каковы могут быть ожидаемые сроки для удовлетворительной коррекции... ну, хоть моделей генетического синтеза - если применением невинных электродинамических уравнений Максвелла (но сегодня вызывающих у просвещенного человечества восторги дитяти) уже разрушено полмира??

Но главное состоит в том, что и ждать доброго было неоткуда, не содержалось изначально в той аналитике наиважнейшей правды: в живом мире нет "второстепенного", что фактически обесценивает научный анализ.

Но тут обнаруживается нечто еще более интересное.

Оказывается, что в сильнейшей и неожиданной степени ничто в реальном мире прямо-таки не желает быть второстепенным и отброшенным! И вот при внедрении теоретических схем в практику все в реальности, пренебреженное и отброшенное (то есть все сто процентов ее), начинает вывертываться, выпрастываться из-под насильственных моделей и, борясь за полноту своего существования, за само свое существование, покалеченное и полуживое в моделях, погибая в моделях, невольно, от отчаяния мстит нам, порождая результат, прямо обратный нашей цели. Пренебрежение к ничтожным обернется пренебрежением к тебе.

И еще более того, читатель.

Стоит чем-то пренебречь, как оно, это пренебреженное, не прямо, так исподволь желает заявить о себе даже с чрезмерной, обидчивою силой, выйти даже на главное и ясно видимое место - совершенно подобно ребенку или гоголевскому Акакию Башмачкину: если унизить, обидеть его (Башмачкина) донельзя, то это ничтожное, забитое, третьестепенное существо, почти уже не человек, поднимается во весь свой уже не маленький, не человеческий уже, но исполинский рост и, погибая, погибнув, ухватывает нас "весьма крепко за воротник" и СДЕРГИВАЕТ С НАС ШИНЕЛЬ, КОТОРУЮ МЫ ИСКРЕННЕ СЧИТАЛИ СВОЕЮ...

Живой еж не желает быть "шаром".

Можно заключить эту цепочку выводов уже совсем забавным.

Именно самое малое соединение ничтожных сил - все бесчисленное, неразличимое, неразделимое "второстепенное", то Целое, что все перед нашими глазами, - и является главным.

Оно уже дано, исполнено в полноте, его нет надобности синтезировать, пытать моделью, преобразовывать и калечить.

Человеку дано дыхание - легкие и воздух.

Дыхание - это наслаждение.

Нужно только оставить это в покое.

Но... но как же это?

Вот ведь важные люди уверяют: все дело в нашей перенаселенности.

А... не в порче нашей, нет? Не... в нарастающих псевдопотребностях: "бандерлогам" скучно?

Бедные, скучающие бандерлоги, Садитесь ближе. Вам будет интересно.

Вам расскажут о безотходных технологиях; о надежности атомных электростанций Франции; о неизбежности наращивания энергетики; о невозможности остановить добычу нефти; о безопасности бурения Каспия; о безвредности мобильных телефонов и микроволновых печей; о пользе космических запусков; о прелести мировой паутины.

Садитесь ближе, бандерлоги...

Еще ближе...

Еще.

Проблема рационального описания явлений, поставленная еще Платоном, оказалась разрешена - в астрономии и физике, экономике и генетике и т. д., но вместе с ее разрешением сами условия существования земной жизни успели оказаться чудовищно искажены именно рационализмом! Ибо из надерганных законов-истин немедленно и все более торопливо стал возводиться опирающийся на них искусственный мир орудий, оружия, технологий, подчиняющий жизнь природы исключительно своим потребностям и мало-помалу умерщвляющий ее. Служа более и более низменности человека-животного, великая наука "проскочила" момент своего перерождения на пути от милой "почемучки" к Хиросиме, - увы, мы не зафиксируем в том развитии видимых метаморфоз. Подобно тому как Лаврентий Берия - личность иного порядка, чем Александр Герцен (принадлежа той же, если можно так выразиться, "команде социализма" и вызванная, заметим, логикой его строительства), нравственные калеки Оппенгеймер и Теллер - отнюдь не то же, что Кеплер и Паскаль; однако развитие "не замечает" перехода, заметны только крайности! Упущен момент, когда "мальчишеские шалости" науки переросли в преступления против самой жизни. Переменились цели, переродилась научная "истина" - как будто незаметно и постепенно - но и изначально были к тому показания, - да что показания, все предпосылки!

Можно сказать, что с началом утраты верхушечной Европой религиозного чувства в авангардной мысли Запада укрепляется уверование в некую познаваемую формальную "простоту" мироздания, как бы предвечную достаточность аналитических, более или менее простых соотношений. Произошла подмена бесконечного конечным, реальности - абстрактной схемой, ощущаемая поначалу как победа разума. Оставался только шаг до строительства на основании тех соотношений "целесообразного" собственного синтетического мира - строительства на подавляемой, угнетаемой, вытесняемой жизненной основе! В эффективном поначалу методе упрощения реальности - ее идеализации, в аналитическом алгоритме коренится вся ложность избранного пути.

Повредить природе на самом первом этапе (астрономия) теория не в силах - ведь нет и речи о ее "внедрении",- но именно аналитическая заданность содержит искус, который станет причиной последующего разрушения живого - ибо очень скоро она потребует себе законного продолжения: внедрения в практику.

Эта глубинная порча аналитического метода - расчленяющего Целое, убивающее в нем душу - на поверхности последующих трех веков выступает постепенно и малоприметно - но в точности подобное происходит и на уровне относительно мирном, бытовом! Постепенность и тут, заметим, прековарна! Читатель простит нам взятые наудачу случайные примеры: в крестьянском быту являются невинные ходики вместо петухов (состоится подмена космического времени бездушием высокоточного маятника - пример М. Я. Лемешева); на памяти уже нашего века является лифт вместо лестницы, холодильник вместо погреба; оптический прицел позволяет охотнику валить зверя издали: стадо продолжает бестревожно пастись, только падают, неведомо отчего, новые жертвы; рентгеновский аппарат облегчает (а как же!) диагностику, и врачу уже совсем не столь важна теперь интуиция; калькулятор позволяет забыть навеки таблицу умножения... На наших глазах перевертывается качество процесса, именуемого прогрессом. Ведь на деле речь идет о невоспроизводимом техническом потреблении леса, кислорода, воды, угнетении и уничтожении биологических видов, разрушении климата, радиационном заражении почв и вод и т. д. Ослабляется и сам Человек - вследствие постепенного обрыва корней, привязывающих его к живым истокам.

Но нам удобны холодильник, лифт, рентгеновский аппарат, стиральный порошок, оптический прицел, они представляются нам "лучше природы" - и привычка к удобству мало-помалу делается характером технологической цивилизации, ее характер - судьбой планеты. Отказаться от удобств, понятно, трудно (и зачем, коли они есть?), оружие, понятно, необходимо - и для поддержания иллюзорных этих надобностей будут изрублены сибирские и бразильские леса, отстроены новые АЭС, просверлены дыры в Каспии - будет совершаться дальнейший подрыв оснований жизни. Для экспансии своей искусственной жизни синтетический мир непрерывно востребует новой энергии, новых и новых площадей, новых искусственных же веществ и т. д., во всеоружии логики наползая на беззащитную земную жизнь.

Все это никакие не "погрешности" или недочеты анализа - неправомочен и порочен он сам как таковой, ибо изначально и сознательно обуживает истину до логической абстракции - лишь более или менее детализированной: согласно этой абстракции энергоблок Чернобыльской АЭС взорваться никак не мог! Он взорвался потому, что "учесть" всего нельзя; так обстояло дело и всегда, - вот только цена неучтенностей вырастает на наших глазах неимоверно: лукавый спешит.

Он бесится, потому что век его пришел.

Главной ложью мира является сегодня логизированное естествознание и сама царица наук - не математика как инструментальное оснащение разума (инструмент не бывает истинным или ложным), но как основа ( будто бы даже чуть не единственная) истинного знания.

О математике разговор особый. Ее инструментальные возможности вовсе не оспариваются - хоть и она сама, и логика вообще, за порогом вводной аксиоматики ("условий игры"), - суть только тавтология: сокращение записи, распутывание клубка. Речь о том, что посредством логики разум, быть может, "свертывает" познание в целях самосохранения - мы же принимаем логизированное объяснение мира за продвижение к цели.

"Простота" формально-логическая, аналитическая шла от нас, а не от натуры, была навязана ей в модели. Натуре не оставалось ничего иного, как только принять игру, потворствовать наивности упрощения. В природе заключено, попросту говоря, "все, что угодно", "чем бы ни тешилось дитятко, лишь бы не плакало", - словно говорит она нам. Все, что только может быть изобретено "дедуктивно непротиворечивого" (и противоречивого тоже, как парадокс Рассела), какая бы невероятная геометрия, алгебра ли, "серая" ли, "бесконечнозначная" ли логика и т. п. ни зародилась в очередной посудине с мозгами - для любой такой премудрости что-нибудь да найдется в ней в утешение логическому энтузиасту. По мере усложнения нашего вмешательства природа устает подтверждать паши глупости, но ей не переменить враз наш уровень понимания, как не втолковать дитяте сложности королевского двора. Сегодня "подтвержденное" ею естествознание эффективно и ускоренно разрушает нашу неповторимую, единственную среду обитания, убивая неповинных букашек и доверчивых зверей, завтра в отраве задохнемся мы сами. Все натуральнее будут сиять цвета бабочек на телеэкране, все благоуханнее воспроизводиться в помещении запахи лугов или реки - и все мертвее будет сама река, все реже будут встречаться живые бабочки.

Технологическая изощренность не помешала, например, появлению (вдруг, откуда-то) диоксинов в европейской кока-коле; в результате десятки тысяч тонн ее пришлось излить в канализацию, откуда, надо полагать, диоксины отправились в Рейн и Сену, Одер и Дунай: ведь рыбам все равно, они уже умерли!

Победа "логического", рационального мира - это наваждение, изморочь наших душ, внутри этого мира, чернее черного, вызрело ядро, уже гной его вышел наружу, заливая земную жизнь; что же? Бог даст, прорвет как следует. Только наше неведение счастливо - ведь с непознаваемостью Тайны придется же нам смириться, хотя бы триллионы овечек Долли укрыли землю, овеваемые виртуальными запахами, ведомые "оцифрованными скелетонами" пастырей, неотличимых от живых, - останется же тайна мира в точности той, что была!

Вы обращали когда-нибудь бесстрастное, холодное внимание, читатель, на автостраду, по которой с высокой скоростью - в противоположные стороны - мчатся потоки автомобилей? Водители в потоках еще и обгоняют при этом попутчиков. Трудно отделаться от ощущения, что это - помешанные. Странна бывает мысль, что, за единичными, экстренными исключениями им всем НИКУДА НЕ НУЖНО. Наша цивилизация - не суть ли спайка помешанных? Ускоренным аллюром несемся мы к пропасти, утаскивая за собой насекомых и рыб, птиц и гадов, деревья и траву; ничто не мило Безумному: ему нужно скорей.

Скорей - куда?

4

Платон полагал, что Бог "геометризирует", Коперник - что "довольствуется простотой", математик Кронекер - что Бог "арифметизирует". Но быть может, вовсе не этим, не дедукцией, причинностью или чем-либо иным, столь же любезным нашей ограниченности, руководствуется Создатель? Что, если (пофантазируем) истинными или хоть главными законами жизни являются как раз преходящие и неповторимые, "случайные"? Что, если эти неповторимые - как раз самые глубокие, изучаем же мы поверхностные и глупенькие?

Мы не настаиваем на этой мысли. нет. Но возьмем наугад любое математизированное заключение науки. Самое простое: математическая теория гармонии учит, что только струны, длины которых соотносятся как целые числа, образуют гармонический строй, и настройщики струнных инструментов добиваются этого с великой тщательностью. Отчего же так гармоничен шум моря? Неужто шелест волн прибоя, их шипение, переплеск и шорох гальки, их ропот и стон, их вечное боренье и игра соотносятся как какие-нибудь целые числа? Отчего в березовой роще вся тайна прелести качания деревьев в том, что ни одной не найдется одинаковой или кратной частоты качания ветвей, но каждая вершина и ветвь, каждый листок до последнего тревожится, качается и трепещет по-своему? Неужто эти частоты образуют терции и квинты? Так, стало быть, вздор - теория гармонии? Применительно к искусственному инструментальному миру - нет, не вздор. Но разве это исключает то, что главные законы жизни неподвластны анализу, составляя вечную игру океана Непознаваемого?

Но какой же прок от такого предположения? Какой смысл в слове "закон", если его нельзя очертить логикой, то есть выразить формально и для нас понятно? И далее: если нет повторяемости, устойчивости закона, то нет и прогноза, нет пользы? выпал вовсе наш шкурный интерес? Обидно...

Но больше ли проку в логике - ведь логична была и "полезность" дуста? И дитятко, выкладывающий домик из кубиков, имеет свою логику - да еще какую! Но, приступая с этой логикой к настоящему Дому, выламывая из него куски и оторопело озирая обвалившиеся углы, мы обнаруживаем убожество логического познания. Оно как будто заключено в клетку своей логики, тогда как жизнь - вся снаружи. Эта клетка не дана нам исходно: мы сами от себя натянули колючку логики, оградили зону, где катаем по кругу камень анализа. Камень тяжелеет. Мы тоскуем, мы сетуем небесам. Не находя твердыни и под земной корой, плавающей на магме, в любой момент готовой треснуть под ее напором и пролить ее на наши замечательно надежные атомные станции, мы ищем опору в логике, дедукции, теории познания. Но ничего, кроме Веры, не оказывается прочного под бездной, куда со скоростью ста семи тысяч километров в час и вдобавок вращаясь, устремляется наша Земля, еще унося на себе для нас атмосферу и Луну, океан и цветущие персики.

Логика близка и понятна нам, мы по-иному не в силах представить себе явление, как только рассудив о нем логически, - но кто объявил, что она ведет нас к тайне?

И разве закон не выражен тем, что он весь перед нами??!

И что мы знаем о его устойчивости? О его повторяемости?

Искомая простота существует - но в ней-то и вся загвоздка. Ведь и алгебра проста, да для кошки, например, закрыта. Кошка может лежать на книжке по теории групп, даже поиграть листочками, но от этого не станет искушеннее в решении хотя бы линейных уравнений. Мы можем по-своему воспринимать сущее как некую данность, но ее простота иного уровня. Закрыта ли ее тайнопись от нас навеки? Может статься, что она закрыта от нас покрепче, чем от кошки алгебра. Во всяком случае, она явится нам по своей воле, а не служанкой алчности и гордыни.

Кошка умна, она идет своим путем. Она вовсе не "смиряется", ее существование полно, она живет! Ее благо в том, что она не лезет в алгебру. Кошка не поганит мир, а только познает! Нам осталось сделать только то же самое. Нам все дано, порча в нас самих. Наша беда не в том, что наш опыт усложняется, а в том, что нам приспичило вырваться за пределы того, что дано нам в полноте.

И если в отдельных случаях (научный коммунизм) убожество научного "знания" режет глаз, то для оценки его как целого мы располагаем не менее очевидным суммарным итогом развития. Напрасными оказались надежды энтузиастов-естественников на то, что наука механика облегчит человеку труд, что наука биология укрепит ему здоровье, а паука биохимия продлит ему жизнь. Облегчение труда привело к росту темпов истребления живого мира, совместные действия химии и медицины - к разрастанию числа уродов, а все науки вместе - к росту числа воинствующих паразитов на природе. Оглянемся же, братия, что гибнет вокруг нас живого: ведь это же мы сами! Пусть Платон и Паскаль, другие возвышенные души полагают несовершенство мира не стоящим всей нашей любви - любовь должна быть обращена к миру горнему, идеальному, к Творцу, а не к созданиям - для нас, умов и душ простых, через создания лучше постигается Создатель: ведь в творения вкладывают лучшее!

Бесконечность же ветвления и уточнения математических моделей, их нарастающая сложность, потребность уже в особых приемах и особом инструментарии для их усвоения - одна эта особенность современного знания говорит против него: эта бесконечность - дурная. Сегодня взрослые люди успевают приспособиться к новациям века ценой возрастающего напряжения, но и подрастающие молодые все менее здоровы - значит, темпы перемен неприемлемы и для них. Жизнь не может и не будет становиться "все сложнее", как то мечтается прогрессистам и мужам чиновным, она просто вымрет - либо будет делаться яснее, повторимее в самом малом, традиционнее в своем извечном кругообороте, и тем самым ПРОЩЕ.

Математическая "простота" породила невиданную сложность для людей и природы, сложность истинного мира необходимо восстанавливает забытую истинную простоту.

Подобно тому, как России предстоит еще долго выхаркивать "простоту" ленинизма, познанию еще долго предстоит выхаркивать "простоту" Николая Коперника. Но изо всех исторических оптимизмов уместен и подлинен, смеем думать, лишь один - оплаченный кровью сказавшего: "Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю".

Землю! - а не растресканную пустыню с обездвиженными скорпионами, пошевеливающими только головами, точно забывшие что-то навсегда.

Перед этим оптимизмом, перед грозным одиночеством Посланника пустое дело важничать академиям мира и всем вместе мировым цивилизаторам; точно Ноздрев перед капитан-исправником, напрасно будут вскрикивать они: "Вы врете! Я и в глаза не видал помещика Максимова!" - казенная телега ждет, и капитан в полувоенном сюртуке надежен.

И кроткие наследуют землю.

"Москва", октябрь, 2002 г.

От редакции

...И смиренные добавим мы. Наука не противоречит религии? Добавим: да страшно, что наука сделала с планетой, но еще страшнее то, что она сделала с человеком.

Ждите потопа и не обязательно с водой.