Свят. Григорий Палама

ВНИМАТЬ САМОМУ СЕБЕ, НЕ БЕСПОЛЕЗНО ДЕРЖАТЬ УМ ВНУТРИ ТЕЛА

Разве не помнишь, брат, слов апостола, что "наши тела - храм живущего в нас святаго Духа" и что "мы - дом Бога", как и Господь говорит, что "вселюсь и буду ходить в них и буду их Богом" (1 Кор.6; Евр.3, 6; 2Кор.6, 16)? А в то, что по природе способно делаться Божиим домом, разве погнушается вселить свой ум всякий, ум имеющий? И зачем Бог изначально вселил ум в это тело? Уж не сделал ли плохо и Он? Подобные вещи пристало говорить еретикам, которые называют тело злом и изваянием лукавого, а мы злом считаем только пребывание ума в телесных помыслах, в теле же - никак не злом, раз само тело не зло. Недаром каждый посвятивший жизнь Богу возглашает к Богу вместе с Давидом: "Возжаждала Тебя душа моя, сколь же больше плоть моя" и "Сердце мое и плоть моя возрадовались о Боге живом" (Пс.62, 2; 82, 3) - и вместе с Исайей: "Чрево мое возгласит как гусли, и внутренность моя - как стена медная, которую ты обновил", и: "Страха ради Твоего, Господи, во чреве зачали Духа спасения Твоего" (Ис.16, 11; 26, 18), дерзая в коем, не падем, но падут говорящие от земли и ложно перетолковывающие небесные речения и образы жизни в земные. Если апостол и называет тело смертью - "кто", говорит он, "избавит меня от сего тела смерти?", - то он понимает тело как приземленное и телесное помышление, совершающееся только в телесных образах, почему, сравнивая с духовным и божественным, он и называет его по справедливости "телом", причем не просто "телом", но "смертью тела". Немного выше он еще яснее показывает, что осуждается не плоть, а привходяшее от преступления греховное желание: "Я, - говорит он, - продан греху", но ведь проданный не по естеству раб; и еще: "Знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе". Видишь? Он называет злом не плоть, а живущее в ней. То, что не ум (дух), а "сущий в наших членах и противоборствующий закону ума закон" живет в нашем теле (Рим.7, 14-24), это вот зло.

1. Мы, противостоя "закону греха" (Рим.8,2), изгоняем его из тела, вселяем ум управителем с его помощью должный закон для каждой способности души и для каждого телесного органа: чувствам вели, что и насколько им воспринимать, действие этого закона называется "воздержание"; страстной части души придаем наилучшее состояние, которое носит имя "любовь"; рассуждающую способность души мы тоже совершенствуем, выгоняя все, что мешает мысли стремиться к Богу, и этот раздел умного закона именуем "трезвением". Кто воздержанием очистит свое тело, силой Божией любви сделает свою волю и свое желание опорой добродетелей, а ум в посветленной молитве отдаст Богу, тот получит и увидит в самом себе благодать, обещанную всем, кто чист сердцем. Тогда он сможет сказать вместе с апостолом Павлом: "Бог, велевший из тьмы воссиять свету, воссиял в наших сердцах, чтобы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа". "Это сокровище, - говорит апостол, - мы носим в скудельных сосудах" (2Кор.4,6-7). Если даже свет Отчий в лице Иисуса Христа мы носим для познания славы Святого Духа, как в скудельных сосудах, в телах, то неужели поступим недостойно благородству ума, если свой собственный ум будем сдерживать внутри тела? Да кто такое скажет, не говоря уже из духовных, но хотя бы обладающих пусть лишенным Божией благодати, однако все же человеческим умом?

2. Если наша душа - это единая многоспособная сила, которая пользуется получающим от нее жизнь телом как орудием, то, пользуясь какими частями тела как орудиями, действует та ее способность, которую мы называем умом? Конечно, никто никогда не представлял себе вместилищем мысли ни ногти, ни ресницы, ни ноздри, ни губы, все считают ее помещенной внутри нас, но богословы разошлись в вопросе, каким из внутренних органов мысль пользуется прежде всего, потому что одни помещают ее, как в некоем акрополе, в мозгу, а другие отводят ей вместилищем глубочайшее средоточие сердца, очищенное от душевного духа. Если сами мы определенно знаем, что наша способность мысли расположена и не внутри нас как в некоем сосуде, поскольку она бестелесна, и не вне нас, поскольку она сопряжена с нами, а находится в сердце как своем орудии, то мы узнали это не от людей, а от самого Творца людей, который после слов "Не входящее в уста, а выходящее чрез них оскверняет человека" говорит: "Из сердца исходят помыслы" (Мф.15,11;19). Вот почему у Макария Великого сказано: "Сердце правит всем составом человека, и если благодать овладеет пажитями сердца, она царит над всеми помыслами и телесными членами; ведь и все помыслы души - в сердце": так что сердце - сокровищница разумной способности души и главное телесное орудие рассуждения. Стараясь в строгом трезвении соблюдать и направлять эту способность, что же мы должны делать, как не то, чтобы, собрав рассеянный по внешним ощущениям ум, приводить его к внутреннему средоточию, к сердцу, хранилищу помыслов? Недаром достоименный Макарий сразу за только что приведенными словами прибавляет: "Итак, здесь надо смотреть, начертаны ли благодатью законы Духа". Где "здесь"? В главном телесном органе, на престоле благодати, где ум и все душевные помыслы: в сердце. Видишь, что тем, кто решился внимать себе в исихии, обязательно нужно возвращать и заключать ум в тело, и особенно в то внутреннейшее тело тела, которое мы называем сердцем.

3. А выводить ум не из телесного помышления, а из самого тела, за пределами которого он якобы улучает умные созерцания, есть злейшее эллинское обольщение, корень и источник всякого злоучения, бесовское изобретение, наука, порождающая безумие и порожденная недоумием. Не случайно вещающие по внушению демонов бывают в исступлении из самих себя, сами не понимая того, что говорят. Мы, наоборот, вводим ум не только внутрь тела и сердца, но даже еще и внутрь его самого. Пусть судачат эти люди, что-де как можно еще ввести внутрь ума, который и так не отделен от души, а связан с ней. Видно, они не знают, что одно дело сущность ума, а другое - его энергия; или, пожалуй, знают, но намеренно встают в позу запутавшихся, софистически прикрываясь одноименностью разных понятий: ведь "кто не принимает простоты духовного учения, изощряясь в диалектических противоречиях", тот, по слову Василия Великого, "правдоподобием софизмов извращает силу истины, пользуясь антитезами ложного значения". Иначе и не могут те, кто сам не духовен, но считает себя достойным судить и учить о духовном. Не могут же они не помнить, что ум не как зрение, которое видит все прочие видимые вещи, а себя не видит. Он и во всем прочем действует, рассматривая, что ему необходимо, - Дионисий Ареопагит называет это прямым движением ума, - и к себе самому возвращается и действует на себя самого, самого себя созерцая, что Дионисий называет круговым движением ума. Второе-то и есть лучшее и наиболее свойственное ему действование (энергия), через которое он превосходит иногда сам себя, соединяясь с Богом. Василий Великий говорит, что "ум", не рассеивающийся по внешнему..." - стало быть, он может выходить вовне! А выходя, нуждается, конечно, в возвращении, почему Василий и продолжает: "...возвращается к самому себе, а через самого себя к Богу восходит" как бы неким надежным путем. Ведь круговому движению ума, говорит незаблуждающийся созерцатель умопостигаемого неба Дионисий, невозможно впасть в какое бы то ни было блуждание.

4. Замечаешь, брат, что даже если не духовно, а просто по-человечески разобрать дело, все равно выходит, что для желающих принадлежать самим себе и сделаться подлинно "монахами" ("едиными") по внутреннему человеку, обязательно нужно вводить ум внутрь тела и сдерживать его там? Особенно уместно учить смотреть в самих себя и посредством дыхания вводить собственный ум вовнутрь начинающих. Поэтому ни один разумный человек не отсоветует какими-нибудь приемами сосредоточивать ум в себе монаху, который не умеет видеть самого себя. Именно, поскольку у только что приступивших к борению даже сосредоточенный ум постоянно скачет и им постоянно приходится вновь его возвращать, но он ускользает от неопытных, которые еще не знают, что нет ничего более трудноуловимого и летучего, чем их собственный ум, то некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание, в наблюдении за ним как бы задерживая дыхание и ум, пока, достигнув с Богом высших ступеней и сделав свой ум неблуждающим и несмешанным, трезвенники не научатся строго сосредоточивать его в "единовидной свернутости". Можно видеть, что так и само собой получается при напряжении внимания: при всяком сосредоточенном обдумывании, особенно у людей спокойных телом и разумом, дыхание исходит и входит тихо. Субботствуя духовно и в меру возможности унимая собственные действия тела, исихасты прекращают всю сопоставительную, перечислительную и разную другую познавательную работу душевных сил, всякое чувственное восприятие и вообще всякое произвольное телесное действование, а всякое не вполне произвольное, как, например, дыхание, они ограничивают в той мере, в какой это зависит от нас.

5. Как говорит один из великих учителей, после падения внутреннему человеку свойственно уподобляться внешним формам, то неужели монаху, который старается возвратить свой ум вовнутрь себя и хочет, чтобы он двигался не прямым, а круговым и неблуждающим движением, не пригодится привычка не блуждать взором то туда, то сюда, но, словно на каком-нибудь упоре, останавливать его на своей груди или пупке? Свертываясь внешне по мере возможности как бы в круг, то есть уподобляясь желаемому внутреннему движению ума, он и силу ума, изливающуюся из глаз, благодаря такой форме тела тоже введет внутрь сердца. А потом, если сила мысленного зверя на пуповине живота, потому что здесь закон греха имеет свою власть и питает зверя, то почему нам не утвердить тут противоборствующий ему закон вооруженного молитвой ума (Рим.7,23), чтобы изгнанный баней возрождения (Тип.3,5) злой дух, вернувшийся с семью другими злейшими духами, не вселился вновь и последнее не стало хуже первого (Лк.11,26)?

6. Что говорить о начинающих, если даже совершенные мужи не только после Христа, но и прежде Его пришествия к нам придавали телу такую форму во время молитвы и были услышаны Богом. Совершеннейшей боговидец Илия разрешил молитвой многолетнюю засуху, прислонив голову к коленям и таким образом прилежно введя свой ум вовнутрь его самого и в Бога (3 Цар.18,42). А люди, от которых ты наслышался, брат, болеют, наверное, фарисейской болезнью, почему и не хотят соблюдать и очищать внутренность чаши, то есть свое сердце. Не следуя отеческому преданию, они спешат сесть над всеми как новые законоучителя; вот они и отвергают телесную форму молитвы мытаря, оправданного Господом, и других молящихся тоже подбивают ее не держаться. Потому что как говорит Господь в Евангелиях? "Мытарь не смел даже поднять глаз на небо" (Лк.18,13). К этой внешней форме и стремятся те, кто при молитве направляет взор на самого себя.

"Триады"