Игумен Агафон

Посвящаю своему духовному отцу

Повесть об Иоанне, затворнике Старо-Шайговском

Сей блаженный угодник Божий родился и жил в мордовской глухой провинции, где и к настоящему-то времени мало кто чисто говорит по-русски. Родился он в 1910 году и грудь материнскую не брал. Собравшиеся в хату на совет мордовки горестно сетовали на это обстоятельство, пророча младенцу смерть, и были как громом поражены, когда младенец объявил, что не умрет, а будет жить. Конечно, после такого чудесного заявления посыпались объяснения и предположения. Кто говорил, что родился бес, кто - ангел. Завязавшийся яростный спор был причиной того, что событие сохранилось в памяти земляков старца. Необычный мальчик, кажется, до четырех лет вообще не вставал на ноги, а как только встал, по словам самого отца Иоанна, так сразу и пошел быстро-быстро, не тратя времени на обучение и тренировки. Стал Иван на диво резвым на ноги пастушком, за которым никто угнаться не мог. К тому же мальчик, видимо, необыкновенно способный, моментально выучился играть на гармони и своей игрой услаждал сердца односельчан, впрочем, недолго, так как власти запретили музыку, наложив на нее налог. Денег у мордвы тогда не было, и гармошку пришлось забросить, да, видимо, и нужда в ней со временем пропала.

Целомудрие мальчика было удивительным, ибо хотя и бегал он купаться со сверстниками, но никогда не снимал даже верхнего платья и купался в сторонке, по свидетельству знавшей его с детства и умершей не так давно Авдотьи Пянзиной.

Скоромного в рот Иван не брал, за исключением яиц, от которых тоже отказался к концу войны в 1945 году1. Образование, если так можно его назвать, мальчик получил в церковной школе, куда ходил всего лишь год до ее закрытия и разрушения церкви властями. Тем не менее, а может быть, именно потому, он всю жизнь не расставался с Библией, которая в конце концов привела его в затвор где-то около 1940 года. Затвор был очень суровым и длился до конца его жизни в 1980 году, слегка ослабнув только через 30 лет.

Насколько строг был затвор, мы можем судить по рассказам о похоронах матери. Тело его матери находилось в хате родителей Авдотьи Пянзиной, и когда за Иваном прислали, чтобы пришел проститься, он пришел, но с лицом, наглухо завязанным полотенцем. Когда оскорбленные таким отношением земляки потребовали прекратить маскарад, он предпочел уйти не простившись, чем снять завесу с лица1. Впрочем, когда гроб с телом матери проносили мимо родного дома и остановились, он вышел и поцеловал мать, но затвора не прекратил. Возникает вопрос: каким же образом блаженному удавалось сохранить свой затвор в такое неблагоприятное время? Конечно, воля Божия тому причиной, а власти не раз посылали милицию нарушить затвор блаженного.

Но милиционер тоже человек, особенно в суеверной мордовской глуши. На требование открыть дверь затворник неизменно отвечал отказом, а на обещание взломать ее говорил: "Кто первый войдет, тот первый и умрет...". Жизнелюбивая милиция умирать не хотела, и благодаря этому обстоятельству затвор продолжался даже и тогда, когда власти всерьез были обеспокоены большим количеством людей, потянувшихся в Старое Шайгово со своими скорбями, болезнями и за духовным руководством. Известно, что даже некоторые представители мордовской власти пользовались помощью блаженного. Мне рассказывали об одном прокуроре, получившем защиту и поддержку о. Ивана от нечестных коллег.

Посетитель сквозь щель в двери видел маленького худенького человека с редкой бородкой, большими и корявыми руками, в заплатанной одежде, обутого в лапти. Говорил он ломаным русским языком, почти исключительно притчами. Ниже расскажу о том, как старец вел разговор со мной на каком-то нечеловеческом уровне, где звук и слово значения не имели. Этот разговор шел невидимо и неслышимо для наших пяти чувств, а речь была только ширмой. Речь существовала только для того, чтобы убедить собеседника (в данном случае меня), что истинная речь мне не чудится, а в действительности обращена ко мне. Я думаю, что низкие формы такого разговора имеют место всегда и между всеми собеседниками, только мы по лицемерию своему и греховности слушаем ушами речь внешнюю, неистинную, а внутреннюю, к сожалению, чаще всего опускаем. А ведь Господь наш говорит с нами не языком, и слушать Его надо не ушами. Этот язык блаженный в притчах называл мордовским (вспомним, как говорили апостолы разными языками в день сошествия Святого Духа).

Животные слушались его с великим смирением, как отца Серафима Саровского, совершенно безбоязненно идя к нему в руки. Он понимал их даже нечленораздельную речь. Так, с разными интонациями произнося звук коровьего мычания, он расшифровывал нам коровьи потребности: так - она хочет пить, а так - есть, а так - "хочу домой".

Питался он не каждый день и настолько мало, что в год ему требовалось не более 300-400 картофелин. Он не вкушал ничего скоромного, масленого, рыбного, хотя рыбу нам настоятельно рекомендовал есть: "Рыба - это вода". Хлеб пек сам, без масла и дрожжей. Старец был истинным постником, но само отношение его к постничеству противоречило обычным представлениям об аскетизме. Он утверждал, что постится не как аскет, а как больной, так как скоромная пища ему противопоказана. Однажды Ксения П. принесла ему вишни в стеклянной банке. После молитвы он вышел, вернул ей банку с ягодами и сказал: "Если бы я съел, то заболел бы, а тебе был бы грех, так как в банке было раньше молоко". Он говорил также, что по большей части просто не любит ничего скоромного, а для ясности прибавлял: "Вот если ты бензин не любишь, так ни за что ведь пить его не будешь?". Видевшие его люди по-разному описывали его внешность, но все отмечали ясный и чистый взгляд, противоречивший юродивости речи.

Посетители у него были разные: от темной мордвы до столичных ученых, научные проблемы которых, к их удивлению, он, пастух, умел разрешать в двух-трех словах. Я не встречал людей, чьи проблемы не разрешались бы у дверей блаженного.

Он очень любил шутить. Шутка развязывала запутанные узлы, которые другим способом развязать было нельзя. Однажды пришел к нему новоявленный российский кришнаит и не без лукавства задал вопрос: "Отец Иван, а такую молитву можно читать: "Хари Кришна, Хари Кришна?". "Как, как? - переспросил блаженный, притворяясь совсем лаптем. - Харя грешна?". Все так и покатились со смеху, в том числе и незадачливый кришнаит. Блаженный смеялся вместе со всеми. На том кришнаитство, насколько мне известно, и кончилось.

С церковными людьми он говорил, как человек церковный. Знал церковный календарь досконально, а для этого нужна феноменальная память. Нецерковным в притчах открывал глаза и воцерковлял их незаметно для них самих. Всех приходивших к нему подводил к крещению и венчанию. Один человек задал ему вопрос: "Отец Иван, я ведь и так Бога люблю, для чего мне креститься и венчаться?". "Телефон без провода не работает", - отвечал старец. То есть о некрещеном и невенчанном человеке трудно молиться, да и молитва некрещеного с трудом доходит до Господа. Старец молился и за некрещеных.1 Молитва отца Ивана доходила и приносила плоды иногда прямо на глазах. Был случай, когда мать просила за пьющего сына. Отец Иван молился над банкой с водой, которую она принесла, и банка лопнула. От нее отскочил осколок треугольной формы, и вода вытекла. Испуганной женщине о. Иван с довольным смехом сообщил, что "враг" вышел, и сын больше пить не будет. Не всегда, однако, дело обстояло так просто с излечением пьянства. Для некоторых людей пьянство необходимо, будучи меньшим из зол. Мы помним, что преподобный Серафим допустил пьянство человека, чтобы избавить его от высокоумия, сиречь гордыни. В жизни мне часто приходилось видеть, как гордыня гордых людей ломалась пьянством и унижениями, связанными с ним. Поэтому действия нынешних колдунов, своей волей "кодирующих" от пьянства без знания обстоятельств, являются преступными и, насколько мне известно, кончаются печально как для тех, так и для других.

Однажды мы попросили старца помолиться о нашем больном друге. Как мы потом узнали, наш друг, находившийся за сотню километров, приблизительно в то самое время поднялся с постели. Диагнозом врачей и характером заболевания о. Иван никогда не интересовался. О болезни не спрашивал. Он просто моментально вылечивал тех, кто болел не за свои грехи, а, как он говорил, "от людей".

Тех же, кто болел за свои грехи, по милосердию Божию, спасающему нас от гибели, он подводил к покаянию и, тем самым, к излечению. Я, грешный, и многие другие тому пример. Ниже я опишу много таких случаев.

О себе он говорил, как о человеке неграмотном и глупом. Величие его во Христе не било в глаза, а тщательно скрывалось юродством. "Я как родился дураком, так дураком и умру", - говорил он.

Всю свою жизнь он жил трудом своих рук, плетя лапти и продавая их за бесценок. Одновременно плелись лапти духовные для многих тысяч людей, часто и не ведавших об этом. Когда блаженного спрашивали, как нужно молиться, он учил прежде всего мудрости: не обижать ни одного человека, жить своим трудом, и только тогда Господь услышит их молитвы.

Еще учил изучать мордовский язык, чтобы говорить и понимать только правду, отбрасывая все вражеское и лукавое.

Мне думается, Господь не зажег бы столь яркого светильника в такой глуши, если бы не нужно было его скрыть. Его рождение в этом качестве преследовало, по-видимому, цели непредставимой для нас высоты, как, впрочем, рождение и других праведников. Мы не будем гадать об этих целях.

Авдотья свидетельствовала о случае, когда они вдвоем (кажется, с сестрой) сопровождали блаженного в лес за лыком для лаптей: "Когда, надрав лыко, мы возвращались домой, о. Иван сказал, что он забыл нож и просил подождать, пока он сходит за ним. Мы долго ждали и решили тоже вернуться. Вернувшись, мы издали увидели его на берегу ручья, стоявшего на коленях, и, не в силах идти, остановились. Вдруг он встал, подняв обе руки к небу (Авдотья показывала, как он это сделал. Ее жест был исполнен величия и походил на жест священника во время пения херувимской песни), и склонился в земном поклоне. В это время с другой стороны к ручью сошел, словно бы на облаке, такой же человек в лаптях. Они о чем-то поговорили с ним и, поклонившись друг другу, разошлись. Когда мы спросили отца Ивана, кто был этот человек, он сказал нам, что это знакомый тракторист. Но откуда взяться трактористу в нашей глуши тогда? Да еще незнакомому нам?" Через много лет блаженный открыл Авдотье, что таких людей, как он выразился, "в лаптях", на земле было в тот момент шесть человек, а к 1980 году (год кончины о. Ивана) только двое, но не в нашей стране. Добавим, что сразу после смерти блаженного разразилась война в Афганистане. Невольно напрашивается толкование "человека в лаптях", как молитвенника за мир, который теряет теперь уже последних своих заступников.

Старец часто говорил о своей смерти, которая придет к нему в 70 лет, в воскресенье, в день рождения или именин. Так все и случилось в 1980 году. Мы были молоды и беспечны. К тому же, словам истинных пророков никогда не верят. Так получилось, что в последнюю неделю его жизни никого рядом с ним не оказалось, кроме старой девицы Марии, которую он отмолил от слепоты. На ее руках он и умер.

История Марии заслуживает, чтобы о ней было рассказано. Однажды, приехав к старцу Ивану, мы встретили на углу его дома горько плакавшую мордовку. На наши вопросы она ответила, что отец Иван ее не принимает. Для нас это уже было нелестной характеристикой (о. Иван не принимал колдунов, а их в Мордовии всегда было великое множество). Кажется, раньше мы уже разговаривали с ней, и она рассказывала нам, что блаженный вылечил ее от слепоты, произошедшей оттого, что она продавала самодельную водку. Механизм заболевания, по словам о. Ивана, был таков: "Мужики пили, жены и дети плакали, а грех Марии привел ее к слепоте". Блаженный часто повторял нам: "Кто человека обижал - слепой". Как только Мария бросила это малопочтенное занятие, она стала видеть, хотя и не настолько хорошо, как до греха. Мы пожалели ее и спросили о. Ивана, почему он ее не принимает. Он ответил, что она живет далеко, а ездит к нему всякий день, тратя немалые для нее деньги на дорогу, хотя имеет только небольшую пенсию по инвалидности и голодает.

Вообще же девицы, особенно немолодые, пользовались большим уважением о. Ивана. Не показываясь, как правило, людям, он открывал дверь настежь, когда к нему приходила девица.

По его выходу мы иногда узнавали об этом интимном обстоятельстве. Важность девственности о. Иван всегда подчеркивал. Говоря о семейной жизни, указывал на необходимость венчания и целомудрия. "У человека должна быть одна жена, это у скотины много. Человек не петух и не бык", - говорил он. Однако некоторые люди, по его словам, жениться не должны. Многое зависит от имени. Мария, выйдя замуж, теряет 30 лет жизни, называл и еще четыре имени, обладатели которых должны оставаться девственниками. Вообще блудники, по словам о. Ивана, гибнут скорой смертью в катастрофах и авариях, не успев покаяться и причаститься.

Прозорливость блаженного была поразительна. Однажды я сидел дома и писал письмо знакомым во Францию о состоявшемся на днях своем венчании, и вдруг, отложив письмо в сторону, полетел за 400 км от Москвы к старцу в Мордовию. Не успел я подойти к двери, как блаженный стал меня упрекать во лжи и "угрожать" тюрьмой за мое письмо во Францию. Я спросил его: "Так что, не писать письмо?". "Нет, пиши, - ответил он, - только не пиши неправды!". "Какой неправды?" - удивился я. "А то, что ты венчался!". "Да ведь я же правда венчался! - вскричал я. - Ты же, отец Иван, сам мне велел!". "А сколько раз ты женился? - спросил он, имея в виду мои блудные грехи. - Вот Господь и не дал венца, за неправду сидеть бы тебе в тюрьме". Вообще блаженный говорил мне, что в моей судьбе тюрьма должна быть два года, но что по его благословению я ее избегну. Действительно, в моей последующей жизни был момент, когда я чудом избежал тюрьмы. Случаи его прозорливости приходилось наблюдать постоянно, и им нисколько не удивлялись. К тому же они не были навязчивы и раскрывались не ради чуда, а органически сплетались с необходимостью.

Начну со своего первого знакомства с о. Иваном. Примерно к 33 годам жизнь моя подошла к своей критической точке, и я не видел уже выхода из тупика, построенного мною же несоблюдением воли Божией. Смутно понимая это, я был вынужден встать на путь духовных поисков и два года шел по этому пути, не имея руководства, и, конечно же, я заблудился. Будучи в отчаянии, унынии, болезни и скорбях, я удивительным образом познакомился с человеком, который предложил мне встретиться с отцом Иваном, предупредив, что невенчанных он не принимает, и посоветовал мне месяц перед этим читать Иисусову молитву через сердце. Когда мы в пасхальный день подъезжали к дому блаженного, я почувствовал страх. Мои руки и ноги тряслись, я совершенно не владел собою. Впоследствии, воцерковившись, я узнал, что это трепетал от страха враг, почувствовавший святыню. Когда мы подошли к закрытой двери крайне ветхого дома, я услышал в коридоре за дверью шаги и грозный голос, говоривший: "Кто это пришел?". Вопрос был обращен ко мне, но как бы не ко мне. Я пролепетал что-то вроде: "Подожди, я не могу говорить..." - и с облегчением услышал, что обладатель грозного голоса удаляется. Он ушел: нужна была молитва. Я стоял и слышал внутри себя тихий, но настойчивый голос, говоривший: "Встань на колени...". В то время другой, вражеский, голос говорил мне противоположное. Так продолжалось с минуту. Повернув голову, я увидел, что два моих спутника, более меня просвещенных, уже стоят на коленях. Но ослиная гордыня моя была сильнее. Вдруг ноги мои сами собой согнулись, и я упал на колени. Слезы струей брызнули из глаз, восторг охватил меня. В ясном и солнечном "небе" загремел гром и засверкало множество молний. Благодать стала нестерпимой, и я взмолился: "Хватит!". И тяжкая для моей души благодать стала постепенно сходить с меня, уступая место чистой радости. Я услышал в коридоре шаги и тихий, довольный голос блаженного, говоривший: "Вот т-а-а-к!". Все мои проблемы показались мне далекими и уже решенными. Ласковым ручейком потекла тихая, но совершенно непонятная мне речь блаженного, которую мой ныне покойный спутник Анатолий П. переводил мне, удивляясь и радуясь моему счастью. Помню слова о. Ивана: "Птичками будем, в рай полетим" и "бери права, на машине ко мне приезжать будешь".

Я всю жизнь рос без отца, который погиб на фронте, и был болен его ожиданием, так как мать мне не сообщила о повестке, а бабушка всю жизнь надеялась на недоразумение. Когда я стоял у домика блаженного, то у меня было чувство ребенка, наконец-то обретшего отца и оказавшегося в надежных объятиях. Он говорил мне о необходимости венчаться, о смерти моей жены в том случае, если она сделает аборт, о том, что должен родиться Андрей. Такой ласковой и спокойной речи я не слыхал никогда раньше, да и позднее. Это был голос моего Отца, найденного мною, грешным Адамом, после долгих поисков. То не я нашел Его, а Он поднял меня из грязи. Я, оказывается, нужен Ему. Он любит меня, несмотря на мое предательство. Я, предавший Его на распятие, всю свою жизнь могу рассчитывать теперь на Его покровительство. Через много лет я понял, что это было мое первое в жизни по воле Божией покаяние. Покаяние без слов, не имеющее формы. Увы! Как часто потом я каялся священникам в своих грехах и с холодным сердцем. И до сих пор прошу у Бога слез и не имею. Подхожу к причастию и не получаю его по своему нераскаянию и злобе. Но тогда у меня выросли крылья, и жизнь заиграла для меня всеми своими красками. Я был прощен. Но впереди была тяжкая, многолетняя работа над собой, хотя Господь в то время утаил это от меня, зная мое малодушие.

Тогда же или немного позднее блаженный рассказал в притчах, отчего зависят сроки человеческой жизни. По его словам, выходило, что твердого срока не существует. В один мой приезд к нему он говорил, что жить мне до пятидесяти шести лет, в другой - до сорока пяти, в третий - до семидесяти. Все зависело от духовного продвижения вперед и от отношения с людьми. Срок нашей жизни крепко увязан с внешними действиями. Так, курение отнимает семь лет, матерная ругань - сорок, обида людям - и того больше. Когда эта цифра вышла далеко за пределы нынешних сроков человеческой жизни, мы спросили блаженного: а сколько же лет должен жить человек? Он ответил нам - триста шестьдесят. Потом я встречал именно эту цифру в Ветхом Завете и вспоминал слова блаженного. Вообще все, что я пишу, не результат мгновенного понимания слов и действий блаженного (в то время все воспринималось со слегка скептическим оттенком), а плод более поздних раздумий. Про себя старец говорил, что его судьба была жить двадцать пять лет, но так как он, плетя лапти, продавал их очень дешево, то каждый человек, покупая их и называя его дураком, в глубине души благодарил его, продлевая срок жизни о. Ивана. Таким же образом обстоит дело и с нами. Блудник и разбойник живет мало. Страшно не то, что он живет мало, хотя малый срок сам по себе снижает наши возможности в совершенствовании, а страшно, что умирает, не покаявшись. За чертой же смерти надежды на избавление от мук мало, разве что за упорные соборные молитвы живых избавит его Господь.

У меня был сильно нездоров мой старший сын, и, когда я обращался к блаженному с просьбой о помощи, он, утешая меня, сказал, что в двенадцать лет все пройдет.

Так оно и произошло. В двенадцать лет мой сын избавился от болезни. Прошло несколько лет, и срок моей жизни остановился на цифре семьдесят. "Ты будешь жить, как я, до семидесяти лет. И дети твои тоже до семидесяти", - говорил он, особенно когда в болезнях я опасался за их жизнь. "Я так благословил!" - твердо сказал он. Такое дерзновение к Богу меня поражало до глубины души, тем более что я сам, подорвав здоровье неправедной жизнью, не рассчитывал прожить так долго, да и не хотел: душа требовала отдыха. Когда я сказал ему: "Отец Иван, я ведь не хочу так долго жить", - он посмотрел на меня серьезным грустным взором и сказал: "Нет, жить нужно". И я понял, что нужно, не понимая тогда, для чего. Сейчас, мне кажется, я понимаю, что и до семидесяти-то лет не удастся мне очиститься от грехов моих и только рассчитываю на помощь Божию и помощь отца Ивана в моем посмертии. Мы были молоды, а блаженный любил молодых, шутил и смеялся с нами и с местной мордовской молодежью, нисколько не благоговевшей перед нами, жителями столицы.

Когда ему хвалили кого-либо, он говорил: "У меня все хорошие, вот только пьяных я не люблю. Пьяный - дурак". А мы дерзали приходить к нему и нетрезвыми, и он не прогонял нас от себя. Терпение его к нашим грехам не имело границ. Но за частые и бестолковые посещения упрекал, говоря мне: "Ты как начальник. Давай, да давай мне. А мордовский учить не хочешь!". "Хочу!" - взывал я к нему. "Хочу, хочу, да не учу", - ругал блаженный, рифмуя.

Дверь его была алтарем и открывалась для нас на Пасху, но в дом его никто не имел доступа. Однажды я дерзко попросил блаженного впустить меня, на что он ответил: "Если войдешь, тридцать лет болеть будешь, как я. Придется тебе яму вырыть или свой дом построить и жить там". Только неделю перед смертью его старая девица Мария ухаживала за ним. Никогда не забуду своего последнего посещения о. Ивана, его прощальный взгляд, излучавший ту любовь, которую он раньше всегда пытался скрыть.

Интересен случай, произошедший с о. Иваном, который станет более значительным, если мне удастся его передать. Старец часто говорил нам о необходимости беречь себя и "нечистым словом не ругаться". "Выругался, как человека убил", - говорил он. А сам однажды ругнулся из "тщеславия". В каком-то шутливом разговоре он, как будто бы и не к месту, сказал "г...но". Это прозвучало так дико и не похоже на него, что мы остолбенели. Но, посмотрев на блаженного, на его гордый вид (смотрите, я это умею), мы застонали от смеха, а он стоял, выпрямившись и "тщеславно" улыбаясь.

Не ручаясь за каждое слово, так как по-русски Мария говорила с величайшим трудом, изложу его блаженную кончину. По словам покойной уже Марии, старец пригласил ее в дом, предчувствуя время своего перехода в вечность. Он кашлял и почти не вставал с постели в углу. Его кончину сопровождал загадочный эпизод. Неизвестно откуда пришедшая старуха день и ночь молилась у двери умирающего и никуда не уходила, несмотря на уговоры Марии. Когда отец Иван умер, ушла и старуха. Не дожив шести дней до семидесяти лет, в воскресенье, 20 января, в свой день ангела (собор Иоанна Крестителя), в точности как предсказывал, блаженный скончался. Перед смертью он благословлял всех, за кого молился в своей земной жизни (а молился он за всех, кто приходил к нему), и обещал не оставлять этой молитвы и за чертой жизни... Доска, на которой старец молился, была почти насквозь пробита в том месте, где на поклонах касалась его голова. Он благословил положить ее в гроб, так как на ней, по его словам, были записаны имена тех, за кого он молился.

О смерти о. Ивана я узнал почти через месяц, когда в темную и страшную зимнюю ночь ко мне постучался в лесную сторожку мой товарищ, узнавший о смерти старца раньше меня. Мы проплакали с ним всю ночь, а утром поехали на могилу в Мордовию. Поразительно, что, хотя блаженный много раз говорил нам о сроках своей смерти, и это было даже записано на магнитофоне, его смерть оказалась для нас страшной неожиданностью. Нашу потерю оценить было невозможно. И хотя старец обещал и наверняка выполнил свое обещание молиться за нас и за чертой жизни, мы чувствовали себя беззащитными и сирыми, как апостолы, утерявшие Христа.

И вот мы впервые вошли в дом старца, который, кстати, он сам себе срубил. Сам домик был вполне крохотным, примерно три на три метра, но ладно скроенный. Снаружи он казался гораздо большим из-за лабиринтов, устроенных блаженным из старых досок. Назначение лабиринтов, по-видимому, состояло в том, чтобы старец мог передвигаться незамеченным от праздного любопытства. В лабиринтах хранились также бутылочки с намоленной крупой, дрова, гуляли куры. Все стены внутри дома были увешаны иконами. Ни одной, написанной красками или драгоценной, но все в красивых кивотах, неприхотливо украшенных Авдотьиными руками. В углу столик, над ним повешена простенькая лампадка. На столике солонка с солью и пучок церковных свечей. В углу крохотная русская печка. Оконца маленькие, но ловко сделанные. Лавка. В углу - полати, на которых он спал. Подполье как маленький колодец. В нем полки, уставленные банками с дождевой водой, собранной блаженным с крыши, стоявшей годы и после смерти старца, не подвергаясь порче.

Родственников у блаженного не было, и дом был завещан им внуку Авдотьи Михаилу, который так там и не появился. Дом долгое время (10 лет) стоял незапертым и пустым, в нем ночевали паломники, приезжавшие на могилку старца. Сейчас дома нет, на его месте внучка Авдотьи выстроила новый. Впрочем, один родственник по крови у него еще оставался. Это был брат Николай, живший в Москве. Но его о. Иван не принимал после того, как он разошелся с женой. Хоронил старца сын Авдотьи. Отпели блаженного заочно. На могилке его деревянный крест с иконкой преп. Серафима, которого всю жизнь почитал о. Иван. Рядом могила. В ней - его мать Мария и дед Авраам. Двенадцать лет спустя, осенью, выйдя с кладбища, я увидел прямо перед собой огромную двойную радугу (радугу в радуге). Люди, разинув рты, стояли, любуясь ею. Казалось, ее можно было потрогать, так близко она была. Пожилой мордвин спросил у меня: "Дед, видел ли ты когда-нибудь такое?". Для меня это была весточка от отца Ивана.

После кончины блаженного я не помню никаких особых чудес. Только однажды, посетив его дом и готовясь к отъезду, мы сильно заскучали о нем. Помню, однако, что в скуке нашей особой тоски не было, а как бы содержалось некое, малозаметное предчувствие встречи. Мы сидели вдвоем на лавке, как вдруг почувствовали, что домик вместе с нами поднимается вверх. Солнечные лучи забегали по стенам, точно как в лифте со стеклянной дверью в моем доме в Москве. Мы сидели, боясь пошевелиться в наступившей тишине, как вдруг увидели комнату другими глазами. Ее размеры увеличились, стены раздвинулись. Перед печью стоял огромный бородатый отец Иван (в жизни он был щупленьким и почти безбородым) и помешивал в чугунке нечто, что называл мой товарищ золотом, когда я стал вслух комментировать виденное. Передать красоту этого золота нельзя словами. Мы годами берегли это видение и только однажды, потом заговорили о нем, когда мой товарищ сильно ослаб в борьбе с искушениями.

Поминки устраивала Авдотья много лет. Мордовские поминки, по старинному православному обычаю. На них молились, пели и кушали весь день. Несмотря на большое количество съеденного, ощущалась легкость и радость. При жизни, приезжая к блаженному, мы нередко брали с собой маленький диктофон и записывали беседы на пленку. Старец посмеивался над нами, имея в виду, что внутри каждого из нас есть свой магнитофон, более совершенный, и спрашивал, записывает ли он мысли, то есть то, что стоит за притчами и словами. Он пел нам старинные песни. Одна песня прекрасно сохранилась до сих пор. Голос отца Ивана звучит без единой фальши. Мы попросили в Москве одного столичного мордвина-певца перевести слова песни. Он перевел нам начало песни (само по себе очень необычное), а дальше звучал незнакомый ему язык.

Богословских разговоров о. Иван не вел, ссылаясь на свою "неграмотность". Весьма забавно, что одна мордовка, исполненная гордости за своего просвещенного сына, говорила нам: "И что вы к нему ходите, к Ивану, он неграмотный, ходите к моему сыну, он техникум кончил".

Когда я впервые шел к о. Ивану, я шел за благословением уйти от мира, ибо как я не пытался с миром поладить, даже путем накапливания множества грехов, мне это не удалось. В моей больной голове роились планы об уходе в затвор, но первые же слова отца Ивана были о том, что в монастырь уходить не надо. Теперь я понимаю, конечно, что уход был бы преждевременным, и Господь предупредил мою глупую инициативу, милостиво послав мне старца. Да и сейчас, через много лет, считаясь монахом, я далеко не уверен, что достоин такого высокого звания, и боюсь Божьего суда, но рассчитываю на дальнейшее покровительство о. Ивана, на его святые молитвы.

В жизни блаженного был, по свидетельству Авдотьи, особый период в семьдесят дней, когда на земле находилось только тело старца, а душа его странствовала по загробным обителям, и Ангел Божий, как говорил блаженный, водил его. В эти семьдесят дней он неподвижно лежал на спине, и пальцы правой руки были сложены крестом. Авдотья по просьбе блаженного присматривала, чтобы его не потревожили.

Когда мы подходили к его двери, он никогда сразу, кроме как на Пасху, не выходил. Нетерпение наше было велико, и мы вместо того, чтобы молиться, потихоньку сетовали на него, особенно в морозы. Мы не знали, что за каждого стоящего у двери старенький и больной о. Иван клал самое меньшее 40 поклонов, читал молитвы и выходил только тогда, когда знал, что каждому из нас может помочь. И тут надо было быть внимательным. Ни одного лишнего слова отец Иван не говорил. Все притчи были тщательно замаскированные под бытовой разговор. Неосведомленный человек ничего бы не заметил. Впрочем, что касается маскировки, дело обстояло не совсем так. Его видимая физическая жизнь настолько гармонично была увязана с жизнью духовной, что без всякой на то его воли он говорил только притчами, не исключающими и прямой смысл его слов. Вот это-то и было чудом. Все, что от него исходило, шло от Бога, и ничего по его собственной воле. Его воля отключалась, и, когда его переспрашивали, было заметно, что ему стоило труда переключиться в этот грешный мир, чтобы разъяснить притчу. В простейшей наружной ткани разговора не было как будто ничего необычного, но каждый из собеседников каким-то таинственным образом получал ответ на самые сложные свои вопросы. Проблемы решались, болезни излечивались.

Каждый из нас, приезжавших к нему, немало плутал в духовных лабиринтах, уклоняясь в разные стороны. Насколько я помню, блаженный старец ни разу не показал своего превосходства и не форсировал наше неумение, терпеливо ожидая, когда плод созреет. Наше нетерпение он сдерживал. Мы бессознательно оказывали нажим на него, чтобы получить то, что мы тогда называли "знанием". Однажды он вынес из дома лыки и кочедык (инструмент для плетения) и стал показывать нам, как плетутся лапти. Мы смотрели с умным видом, кивая головами. Вдруг о. Иван передал нам в руки орудия и сказал: "Ну-ка, давайте!". Оказалось, что мы не можем даже начать плетение. "Ну вот, - сказал блаженный, смеясь, - это лапти, самое простое, что только есть, а вы хотите сразу всему научиться. На это нужно время". Впереди у нас было много работы над собой, а блаженному старцу оставалось жить всего три года.

ЛАПТИ ДУХОВНЫЕ

Я приступаю к самой трудной части повествования, так как хочу рассказать о том, чего я сам большею частью не понимаю, а кроме того, мало шансов передать тот дух, которым было пронизано каждое слово блаженного старца. Сам он говорил: "Когда русский человек приходит ко мне, я плачу, плачу и ничего не могу объяснить". Это притча. "Русский человек" - тот, кто не знает мордовского, то есть, вероятно, того духовного языка, на котором звучит истина. Русский язык соответствует тому состоянию религиозного младенчества, в котором находится подавляющее большинство людей. Как и все в притчах отца Ивана, это верно и буквально, так как старец плохо говорил по-русски.

И все же задачу изложения и расшифровки притч-бесед с нами старца Ивана надо решать. Он знал наверняка, что большая часть сказанного им останется нами непонятой. Но говорил он, конечно, не зря, ибо непонятое сначала прояснялось со временем. Иногда блаженный останавливался, чтобы спросить: "Поняли?", и продолжал говорить, получив отрицательный ответ. Многие крупицы с его стола и сейчас спасают людей от гибели, а в те времена сколько людей погибло бы от отчаяния, и первый был бы я, грешный.

Я убежден, что миссия отца Ивана на земле далеко не ограничивалась проповедничеством, лечением и духовным руководством сотен людей. Не будучи в иерейском сане, он был молитвенником, а цели молитвы чрезвычайно высоки. Мне видится эта цель в подготовке стезей России к высшей Правде. Вернее, даже не стезей, а российской обуви, убогих лаптей, в которых мы, как Иванушки, должны прийти к Отцу, чтобы сказать Ему: "Мы, блудные сыновья Твои, ничего без Тебя, Создателя нашего, не можем и уже не хотим строить. Мы сыты по горло своими и чужими концепциями счастья, равенства и братства". И только тогда, после покаяния и осознания великих грехов своих, если простит Господь, смиренный Иванушка станет Иваном Царевичем.

Блаженный всю жизнь плел лапти, и, как все, что он говорил и делал, плетение лаптей становилось притчей. Вспомним, как говорила о своем молитвенном труде блаженная Паша Саровская: "Уж я полола, полола...". Так же Паша называла Иисусову молитву вязанием чулок. Истинные лапти и чулки остаются невидимы для наших грешных очей и только иногда по милости Божией блеснут нам издалече, как то золото, какое мы сподобились видеть после смерти блаженного в его маленькой избушке. Я же в моем труде дерзну показать увиденные мною и моими товарищами лишь крохотные частички духовных лаптей, сплетенных блаженным.

ОБ ОПЫТЕ И ДУХОВНОЙ МУДРОСТИ

Однажды, объясняя нам, как следует поступать с жизненным багажом (опытом, убеждениями и так далее), он показал нам свои лапти. Мы увидели, что первые лапти, одетые на онучи, были, как в футляр, вложены в следующие, а те - еще в одни, большего размера. Пояснил он это так: "Когда начнут прорываться лапти, я не выкидываю их, так как они еще могут носиться, но оплетаю их другими. Когда же и другие ветшают, я надеваю на них третьи, особенно в холодное время. Когда же это сооружение становится тяжелым, я выбрасываю его все целиком. И только тогда надеваю новые лапти". Как без этой притчи научить нас, как следует поступать с обветшалыми убеждениями, сколько сухих слов, которые вряд ли запомнились бы, пришлось бы потратить!

О МОЛИТВЕ

Мы часто спрашивали отца Ивана, как именно следует молиться. Видя наш младенческий уровень, блаженный часто повторял нам: "Я благословляю так: своим трудом жить, человека не обижать, тогда Господь услышит ваши молитвы". И постоянно напоминал о необходимости изучения мордовского языка. Как много людей, которыми эта нехитрая мудрость не была вовремя открыта, погибло. Начав сразу же с аскетических подвигов (особенно в духе восточных учений), они кончили психбольницей.

"Молитва - это труд", - утверждал блаженный. Сам он трудился непрестанно, пользуясь каждым удобным и неудобным моментом для молитвы. Клал множество (говорили, более тысячи) поклонов в день. Даже нагибаясь что-либо поднять или опустить, он не мог не использовать этот нечаянный поклон, как молитвенный, за кого-либо. Все кругом нуждались в его молитвах, а силы даже святого имеют свои границы. Об этих границах, как качественных, так и количественных, он иногда упоминал.

- Лошадь-то вот сильная? - задавал он вопрос.

- Сильная, - отвечали мы.

- А нагрузишь много, не повезет ведь? - вопросом же заключил старец.

Молитва за людей была для него естественной, как дыхание, ибо для людей только он и жил, не имея собственных желаний. Впрочем, для старца не существовало отдельных от него людей, насколько я это понимаю теперь. Он просто сам не существовал отдельно. В его беседах с людьми это проявлялось очень наглядно. Если к нему, например, приходила женщина с головной болью, он говорил ей: "У меня голова болит". Он не мог сказать "у тебя", так как в этот момент был этой женщиной и страдал вместе с нею. Когда я несколько дней мучился обильными кровотечениями и в недоумении пришел к нему, он сказал мне: "У меня крови много, скоромного много ем". Так как старец скоромного и в руки не брал, в его словах содержались сведения о причине болезни и о лечении ее. Когда он говорил "я", это было "я" не его, а того человека, который пришел к нему за помощью. Однажды на великий праздник Введения Богородицы во храм он вышел к нам с горстью пшена в руке и спросил: "Сколько здесь штук?". Мы затруднились ответить ему. Мы ясно почувствовали, что это грехи наши, прощенные в этот день Царицей Небесной. Мы ужаснулись их количеству. После его кончины мы нашли множество бутылок, заполненных крупой. Видимо, это был молитвенный труд блаженного старца. Результатом этого труда было исцеление множества больных, вкушавших эту благословенную пищу.

Намоленную крупу, которую он давал, следовало есть понемногу, перемешивая ее с обычной крупой. Однажды, когда кто-то из нас поел "неразбавленной" крупы, прозорливый старец сказал: "Ты будто пуд съел!". То есть переваривать эту крупу, так же как и слова блаженного, надо не сразу, а постепенно. В этом мы убеждаемся до сих пор, вспоминая приобретающие все новый и новый смысл вещие слова отца Ивана.

Старец говорил в притчах, что человек должен отдать себя Богу, как музыкальный инструмент (не сопротивляясь и не подмешивая собственного шума), чтобы Господь исполнял на нем свою музыку. Тем совершенней и ценней инструмент, чем послушней он в руках Создателя. Вот причина, по которой послушание - главная добродетель монаха и просто любого христианина. Когда блаженный старец спросил, дам ли я сыграть ему на моей гармошке, я понял, что представляю собой негодный и разлаженный инструмент, а главное, в гордыне своей воображающий, что сможет сыграть сам, что Музыкант ему не нужен. Увы, как много людей сейчас находится в подобном заблуждении. Сам старец был, как мне теперь представляется, драгоценным инструментом, соединившим свою волю с волей Божией. Это был великий молитвенник, "трудник", по словам Авдотьи Пянзиной.

Внутренней молитве старца внешне соответствовало плетение лаптей. Слова отца Ивана "Я сорок тысяч лаптей сплел" имели не только переносный (огромное количество молитв), но и прямой смысл. В восьмидесятых годах я встречал бабушку, обутую в лапти, сплетенные блаженным.

Однако венцом молитвы, ее целью, был "мордовский язык". "Что молитва? Молитва - это песня!" - любил говорить старец, то есть способ возжигания любви к Богу. Важен результат молитвы. Результат - есть общение с Богом, возможное только через "мордовский язык", его-то иногда, вероятно, называют "умной" молитвой.

О ГРЕХЕ

Мы спрашивали отца Ивана, с каких лет человек начинает набирать грехи. Он ответил нам, что с появлением зубов у младенца появляются и грехи. Мы, будучи уверены, что сам отец Иван уже безгрешен, спросили его об этом. "Как? - удивился блаженный. - У меня тридцать три греха. Вешу я 33 килограмма, и грехов у меня столько же".

Я пришел к нему однажды в унынии.

- Ты грешник? - спросил он меня.

- Конечно, - убежденно и с печалью ответил я.

- Нет, - сказал старец, - тебе все прощено!

- Как? - удивился я. - Выходит я безгрешен?

- Нет, - сказал он, - до смерти ты еще будешь расплачиваться за свои грехи, а как умрешь - все.

Он имел власть прощать грехи и брал на себя грехи многих, часто расплачиваясь за них болезнями, травмами, скорбями. Однажды отец Иван вышел к нам со страшной раной на большом пальце руки, кое-как замазанной грязью.

- Отчего это? - ужаснулись мы.

- Замолили. Картошку чистил и обрезал.

Но нам брать на себя грехи людей строго запрещал. Однажды один из моих друзей вез к отцу Ивану девушку, которая весь путь горько проплакала. Будучи очень чувствительным к страданиям других людей, Анатолий в душе молился Богу о прощении ее грехов, говоря о своей готовности взять грех на себя, вероятно, рассчитывая, что о. Иван поможет. Когда они пришли к старцу, тот грозно отчитал Анатолия, сказав, что за такой поступок он должен был бы расплатиться тяжкой болезнью, пролежав три года в постели.

Как часто мы в своем ослеплении и гордости готовы взвалить на себя грехи ближних, не имея сил снести собственных. Девушка оказалась больна эпилепсией, то есть беснованием, и, по-видимому, за немалые грехи. Старец, однако, излечил ее, и она наслаждалась здоровьем до тех пор, пока вновь не сошла с пути, указанного ей. Более всего отец Иван предупреждал против причинения обид людям и блудных грехов. Блудник и обидчик слепы: их очи закрыты, и мало надежды на выздоровление. "Тот, кто человека не обижал, - блаженный", - утверждал он. Старец говорил, что вокруг такого человека как бы забор, защита от злых людей и духов злобы. Блудник же всегда в опасности. Над ним висит дамоклов меч - возможность внезапной смерти, смерти без покаяния. Колдуны и различные маги тоже не могли рассчитывать на ласковый прием отца Ивана. Одного моего знакомого, часто посещавшего старца, он отлучил от себя на три года за довольно безобидное, на мой взгляд, любопытство, связанное с магией. Однажды другой мой товарищ ехал к блаженному с незнакомой женщиной, которая во время поездки в автобусе жаловалась на запах бензина. Старец не принял его и прогнал со словами: "Уходи, тебе бензин пить надо, а ты его боишься!". Впоследствии мы узнали, что она была колдуньей и немало зла принесла людям.

Про воров он говорил: "Свое мясо ест". Это понимание вора, как человека, приносящего вред прежде всего самому себе, было тогда для меня открытием.

О ВРАГЕ

Блаженный всегда четко отделял человека от его греха, порожденного врагом рода человеческого. К врагу же не знал пощады. Однажды я пришел к старцу в мрачном состоянии и встал у двери. Внутри к двери подошел о. Иван и грозно сказал:

- Уходи!

- Мне уходить, отец Иван? - робко спросил я, испугавшись.

- Ты стой! А ты, грешный человек, уходи! - повелел блаженный. И я почувствовал, что тот мрачный и озабоченный действительно удалился, и мне стало легко. Старец предупреждал, что надо быть всегда начеку: "Явится в твой дом враг: я, дескать, теперь никакого зверя не боюсь...",- а я читаю молитву, и враг ушел". Бесов в притче он называл мальчишками, разворовывающими наше имущество, духовное богатство, и учил сохранять то, что нажито трудом, то есть молитвой. Не его вина, если мы плохо выполняли то, чему он учил. Наши грешные мысли, так называемые прилоги, о. Иван сравнивал с мышами и учил держать хорошую "кошку", которая бы не зевала и схватывала "мышь" еще до того, как она прогрызет наши закрома.

О СООТВЕТСТВИИ ЧЕЛОВЕКА САМОМУ СЕБЕ

Очень часто вступающий на духовный путь христианин пытается подражать святым, но не внутреннему их деланию, а внешним поступкам. Многие начинающие совершают подобную ошибку. Беда, если человек из такого опасного пике так и не выходит, оно рождает лжеюродивых и горе-подвижников, которые привлекают к себе много неопытных жертв. Но почти все они - вне церкви. Так рождаются многие секты. Таких примеров в наш век много, и нет надобности их приводить. Только находясь в лоне Православной церкви, можно избежать такой опасности.

Отец Иван нередко высмеивал наши старания подражать ему. Однажды, это было, кажется, на Покров, что тоже имеет свое значение, он снял с себя шапку (невообразимой формы колпачок из драной шкурки) и спросил моего товарища: "Подарить тебе ее?". Тот с готовностью согласился. Но блаженный надел ее обратно на свою голову и сказал: "Нет. Если я пойду в этой шапке, люди скажут: "Это Иван". А вот если ты пойдешь в ней по Москве, они скажут: "Это дурак". Что может быть яснее этой притчи?

О ДУХОВНОЙ НЕТОРОПЛИВОСТИ

В огороженном пространстве около дома у старца бегали маленькие цыплята. Предупреждая нашу спешку и опрометчивость, старец однажды сказал, указывая на цыплят: "Вот если цыпленок выскочит из загородки, его кошка съест". Мы были такими же цыплятами. В то время многие "ищущие" (не Бога, а скорее неизведанных ощущений и приключений) практиковали выходы в так называемый астральный план, и многих из них съедала "кошка", а те печальные оболочки, что от них оставались, обретали себе койки в психбольницах.

О ПОДОБАЮЩЕЙ ПРАВОСЛАВНОМУ ЧЕЛОВЕКУ РАБОТЕ

Часто люди, вышедшие на духовную дорогу, торопятся сразу же изменить свой внешний образ жизни. Блаженный старец советовал не спешить с этим. Например, мой товарищ, будучи конструктором в одном из ведущих военных КБ, много раз порывался бросить работу, страдая от своего творчества, которое, как ему казалось, само по себе являлось грехом. Отец Иван не позволил ему сделать этого, так как охранял его душу, которая вряд ли выдержала бы резкую перемену.

Относительно воинской службы блаженный тоже был оригинален. Он говорил: "Бог военных любит", - имея в виду то, почти монашеское послушание, которое подобает воину. Когда я попросил благословить меня уйти из своего НИИ в лесники, он благословил, но сказал, что это ничего не изменит. Прожив восемь лет в лесу, я понял, что он был прав. То, что я приобрел за эти годы, я получил бы, не меняя своего образа жизни.

ПРОЗОРЛИВОСТЬ

Прозорливость отца Ивана была его естественным состоянием - состоянием человека, поднявшегося на высокий холм. Он видит все вокруг лучше, чем стоящие у его подножия, но не превозносится над ними, потому что знает, что, не будь холма, он увидел бы не больше других. Я не помню, чтобы мы особенно удивлялись его прозорливости. Мы привыкли к ней и рассчитывали на нее.

К нему приходили сразу много людей, иногда по десять и более человек стояли у его двери. У всех (за редким исключением) он брал сумки с продуктами, чтобы освятить их, и не было случая, чтобы при возвращении он перепутал хозяев. Исключения были тогда, когда сумки принадлежали людям, связанным между собой либо супружеством, либо сожительством. В последнем случае люди, сами не зная почему, смущались и краснели. Вот тут он начинал панически путать сумки, вводя их как бы в предварительное покаяние.

Однажды я пришел к нему и стоял у его дверей как в "объятиях Отчих". Спокойствие и тишина наполняли меня и, против обыкновения, я не спешил увидеть блаженного. Мне было хорошо. Но благодать невыносима врагу, и, сдавшись, я закурил. Отец Иван сразу же открыл дверь со словами: "Я услышал запах курятины и вышел". Мне стало стыдно. Он или сам Господь вышел из моего сердца, когда я впустил туда врага.

Иногда старец бросал перед нами сложенные бумажки, и я находился под впечатлением, что они как бы по воле блаженного (по дуновению или как магнитом) притягивались каждая к тому человеку, кому была предназначена. На бумажке было написано что-нибудь важное для каждого. Для меня у отца Ивана был всегда нарисован крест. "Вот, - говорил он, - это терпение!". С каждым разом я все больше убеждался, что надо терпеть, что в этом мое спасение и мой крест.

О СВОЕВОЛИИ И ЭГОИЗМЕ

Однажды, вдохновленный примерами из книг, я пожелал скорее достичь духовного совершенства. Одним из путей был путь воздержания. Я решил идти этим путем и сообщил об этом своей жене. "Ты разлюбил меня!" - был ответ и слезы. Но я был неумолим и с гордостью поехал сообщить о своем благом решении старцу.

Старец, открыв дверь, сразу же ошарашил меня вопросом: "У тебя жена есть?". "Есть", - ответил я с недоумением, предчувствуя взбучку. "Вот и живи с ней, как с женой", - заключил старец, и я к этому вопросу больше не возвращался. Не будь старца, я, творя свою волю, натворил бы немало бед, как многие из моих товарищей. Ослушаться старца я не мог.

Однажды я поехал к нему в годовщину смерти бабушки своей жены, позабыв о ней и не заказав в церкви поминовения. Старец сказал мне: "На тебя старый человек обижается". И я как бы увидел потом кроткую старую бабушку, которая говорила мне: "Ну вот, на кого мне еще надеяться?".

Как-то раз, когда я уезжал к старцу, теща просила меня передать ему, что у нее болит рука. Я приехал и забыл о просьбе. Прощаясь, старец сам напомнил мне о руке. Когда я возвратился домой, рука у тещи уже не болела.

О ТРУДЕ

"Молитва - тоже труд!" - любил повторять отец Иван. "Трудник", - говорила о нем Авдотья, сама молитвенница не из последних. Но он трудился не только на духовной ниве. Он вскапывал свой немалый огород, плодами которого почти не пользовался сам. Делал он это, как правило, по ночам. Он всю жизнь разводил кур, хотя последние 35 лет яиц в рот не брал, отдавая их немощным бабушкам или меняя на крупу. Блаженный часто напоминал нам о необходимости жить своим трудом. "Ленивым быть плохо, - говорил он, - тогда воровать надо".

ИЗ ПОСЛЕДНЕЙ ПОЕЗДКИ

Спустя четырнадцать лет после блаженной кончины старца мы вновь посетили Старое Шайгово. Отслужили молебен на могиле блаженного вместе с шайговскими жителями, а потом в доме Авдотьи вели разговор об отце Иване. Русский язык труден для нее, она вообще плохо себя чувствует в роли рассказчицы, внимание слушателей ее тяготит. Я помню ко мне вопрос отца Ивана: "Ты знаешь Авдотью? Та, что там, на краю, живет, в доме под соломенной крышей? Святая бабушка". Если бы не это свидетельство старца, мы могли бы и не заметить ее праведности: уж очень проста. Никаких пророчеств и предсказаний. Однако спокойно и чисто смотрят глаза, ни единой промашки в словах, и в действиях какое-то свойство, которое я назвал бы "душистостью".

Авдотья говорила: "Отец Иван трудник был, он трудился непрестанно. А поклоны как клал! Я едва успеваю один поклон, а он уже четыре сделал. Вместе с сестрой мы ходили в лес помогать отцу Ивану драть лыки. Чтобы не мешали ему молиться, он посылал нас другой дорогой. Но однажды мы подглядели из-за кустов. Он шел быстро и через каждый шаг - поклон. Кувырк! А потом снова: кувырк! Когда же мы признались, что видели его, он ответил, не задумываясь: "Это не я, это - заяц".

В этот наш приезд мы узнали от Авдотьи о том, что к старцу приходили нередко священники причащать его. Авдотья рассказывала еще: "Сына моего Федю крестил в деревне кто-то, назвавшийся нам священником. А старец, когда Федя проходил мимо него, почему-то всегда говорил, что собака прошла, и, наконец, велел его окрестить. Мы окрестили его в церкви, и больше уже старец не говорил так".

Мы спрашивали у Авдотьи, видит ли она отца Ивана. "Каждый день вижу, - отвечала она, - да только вот не разговаривает". "А почему не разговаривает?" - спросили мы. "Да старая стала, поклонов мало кладу - сотня в день не получается", - сказала она, невольно утверждая значение поклонов в христианской жизни.

Ксения П. из Краснослободска, мать моего покойного друга, напомнила о случае, когда они с сыном побили кошку, поймавшую воробья. "Приезжаем мы к отцу Ивану, а он показывает нам растрепанного воробья и говорит, что кошку нельзя наказывать, так как воробей не цыпленок!". "Ну ладно, - говорит Ксения, - я знаю, он прозорливый, но где он такого воробья-то взял?".

Анатолий М. из Краснослободска рассказывал о своем первом посещении о. Ивана:

- А ты ведь у меня был, - встретил меня старец.

- Нет, отец Иван, не был. Я у тебя в первый раз, - отвечаю я.

- Нет, второй, - сказал отец Иван и не ошибся. Когда я приехал домой и рассказал матери о разговоре со старцем, она созналась мне в том, что много лет назад была у блаженного, когда я, придя из армии, пытался наложить на себя руки, и старец вымолил меня у Бога.

В селе Выездном, что около Серафимо-Дивеевского монастыря, Зинаида А. рассказала нам о том, как им повезло, когда в село из сталинских лагерей приехала дивеевская монахиня Серафима и прозорливая горбатенькая девица Вера. Вера организовала православную общину. Она духом знала отца Ивана, никогда его не видев и ни от кого не слыхав о нем. "Это Ангел на земле", - утверждала Вера. В трудных случаях она всегда посылала Зинаиду к блаженному.

Однажды у Зинаиды случились неприятности на работе. Одна женщина посоветовала ей обратиться к другой, будто бы способной помочь. Вера как-то узнала об этом и велела Зинаиде ехать к старцу. Та упиралась и откладывала. Но Вера настояла на поездке. Когда Зинаида пришла к старцу, он погрозил ей пальцем и сказал: "Я знаю, что ты задумала. Если бы сделала - душу бы погубила!". Впоследствии она приехала к блаженному со своей советчицей. Советчицу он не принял и разговаривать с нею не стал.

У одной женщины, с которой Зинаида приезжала к отцу Ивану, сильно болели дети. Он сказал ей: "Ты о детях слезы льешь и тем спасешься". "А ты, - говорил он Зинаиде, - должна о грехах своих плакать!".

Муж Нины, подруги Зинаиды из того же Выездного, молитвами старца избавился от рака гортани.

Зинаида рассказывала еще, будто отец Иван, прозревая свою близкую уже кончину, молился Господу о продлении жизни своей, так как он был нужен людям, и получил ответ: "МНЕ ты тоже нужен".

1991 г.