3. Ослабление духовности в России и разрушение русской цивилизации

В отличие от западного общества, которое уже было духовно расколото на приверженцев католицизма и сторонников протесантизма, Россия оставалась верной Православию и до второй половины ХVII в. сохраняла свое духовное единство. Однако и в России происходили процессы, размывавшие духовные основы русской православной цивилизации. Отметим некоторые из этих процессов разрушения духовной цивилизации в России.

1. Западное влияние на русскую духовность

Первым серьезным ударом по русской цивилизации стала церковная уния, то есть подчинение западнорусской церкви римским католикам. Католицизм исподволь разрушал духовное единство русского народа, создав при помощи унии противоречие между народом и правящим слоем, в значительной части отошедшим от идеалов русской цивилизации. Уния была делом епископов, действовавших в отрыве от церковного народа, без его согласия, потаенно [241:38]. В результате во главе православного народа оказалась униатская иерархия, подчиняющаяся антирусским решениям Рима.

Уния разъединила иерархию и народ и тем самым расколола западнорусскую церковь. С тех пор западные русские земли стали оплотом разрушения русской цивилизации католицизмом. К концу XVI в. часть правящего класса попала под униатство, а часть испытывала презрение к традиционной культуре и религии своего народа.

Даже православные иерархи и священники западнорусских земель вольно или невольно попадали под влияние западной католико-протестантской духовности, писали сочинения, обсуждали богословские религиозные вопросы в их западной постановке. С тех пор известный налет протестантизма надолго остался на украинском народном складе. Именно используя униатство, части русского народа, жившей в западных землях, удалось внушить, что она представляет собой не русский, а какой-то особый "украинский" народ.

Во второй половине ХVII в. окатоличенная элита западно-русских земель вошла в состав правящей элиты России в результате воссоединения с ней Украины. За время нахождения под управлением католических Литвы и Польши правящая элита западно-русских земель не только стала благосклонной к униатству, но и в большинстве своем питала презрение к традиционной (православной) культуре и религии русского народа. Вот почему со второй половины ХVII в. начался духовный раскол в рядах правящей элиты России.

Примерно в то же время, во второй половине ХVII в., но особенно при Петре I, из западных земель в российские столицы переместилась часть священников и монахов, отравленных католичеством и протестантизмом. "Вера для них - обрядовая формальность, церковь - роскошь, священники - духовные дворяне, стоящие над толпой. Духовно-нравственные представления Православия, добротолюбия, соборности им непонятны и чужды, подвижническое служение добру - пустая фраза" [165:407]. Находясь под сильным влиянием католицизма и протестантизма, эти священники и монахи были далеки от истинного Православия, презирали все великорусское, несли мертвечину латинской схоластики и ее бессмысленную зубрежку.

В сложившихся условиях и богословие приобретало чуждый Православию западный, латинский характер. Учителя из западно-русских земель, воспитанные в католическом или протестантском духе, предлагали своим ученикам, прежде всего, знания мертвой латыни, латинскую грамматику, риторику, пиитику, бессмысленную зубрежку. Сами учителя в этой латыни чаще всего были не вполне тверды и заставляли своих учеников заучивать просто варварскую тарабарщину. В национальном смысле это учение носило антирусский характер, ибо все коренное и самобытное объявлялось этими учителями темнотой и невежеством. Обучение вопросам веры велось формально по латинским учебникам, прерывалась отечественная традиция религиозного сознания как добротолюбия. Богословие принимало латинский, западный характер. Богословские диспуты велись на латыни, в неуклюжих примитивных схоластических формах. Главным становился не поиск истины, а выбор формы изложения, стандартных выражений. Язык богословия, если его сравнить с языком богословских произведений Древней Руси, стал беден и примитивен.

В общем, как отмечал Г. Флоровский, это "школьное" богословие было в собственном смысле беспочвенным. Оно взросло на чужой земле. Но это богословие не ушло без следа, его образцы в той или иной форме проявлялись в духовных учреждениях России и в ХIХ в. Беспочвенное богословие рождало беспочвенное духовенство, а от беспочвенного духовенства - один шаг к атеизму и революционным представлениям. Эту мутную волну псевдопросвещения русской культуре, Православию удалось преодолеть только к концу ХVIII - началу ХIХ в.

Другая струя вредного латинского влияния западной цивилизации шла на Россию и Русскую Православную Церковь из Греции. С потерей государственной самостоятельности многие образованные греки, на которых в России по традиции смотрели как на светочей веры, становились зависимы от ценностей, складывавшихся в то время на Западе, ибо свое образование и многие культурные навыки получали именно там. И приносили оттуда западные новшества. В ХVII в. это были протестантские симпатии, а позже, напротив, прикрытый латинизм. И этот "греческий" латинизм, как и западно-русский, униатский, влиял на Россию и Русскую Православную Церковь, в частности, через сочинения Мелетия Смотрицкого, Симеона Полоцкого, славяно-греко-латинскую академию в Москве, Киевскую духовную академию, подражавшие католическому схоластическому (школьному) богословию [165:403 - 404].

Под влиянием западнорусского и греческого латинизма в Русской Православной Церкви в ХVIII веке в духовном сословии целенаправленно формировался слой людей, своего рода Орден, из которого в основном создавался епископат Русской Православной Церкви ("Орден ученого монашества") - западническое включение в Русскую Церковь.

Как пишет Г. Фроловский, "это "ученое монашество" возникает впервые на юге в ХVII в. в связи с заведением новых латинских школ. И вместе с этими школами переходит и на Север. От живых монастырских преданий это новое монашество вполне отрывается. Между монашеством "ученым" и монашеством монастырским не было взаимного понимания, и рознь между ними достигала иногда трагической остроты… И главный парадокс в судьбе "ученого монашества" связан с тем, что организуется оно под властью обер-прокурора… Это было не только обмирщение, но бюрократизация монашества. "Орден" создается светской властью, как средство властвовать и в Церкви. В сущности, то было только номинальное монашество, кроме видимого "образа" или одежды здесь мало оставалось монашеского. Это ученое "черное" духовенство, меньше всего, было носителем аскетического начала. Обеты молчаливо преступались по невыполнимости. Монашество для "ученых" перестает быть путем послушания и подвига, становится для них путем власти, путем ко власти и чести…" [165:409].

Серьезным испытанием для духовных основ России явился раскол в Русской Православной Церкви, а также нарушение принципа симфонии (гармонии) властей - церковной и светской. Во второй половине ХVII в. в связи с расколом старообрядчества произошел глубокий духовный кризис в русском обществе. Исправление богослужебных книг от множества ошибок, вкравшихся в тексты книг при их переписывании, а также введение патриархом Никоном некоторых новшеств при отправлении религиозных обрядов частью священнослужителей и знати, а потом и многими мирянами было воспринято как покушение на русскую старину, как святотатство.

С возникновением русского раскола православный монолит начинал дробиться, возникла духовная раздвоенность - соблазн "выбора" веры. Раскол породил движение старообрядчества. Считалось, что старообрядцы боролись за ценности русской цивилизации.

Однако раскол старообрядчества, а также нарушение принципа "симфонии властей" принесли громадный вред и Церкви, и государству, и русскому народу. Дело в том, что до второй половины ХVII в. в России еще существовала так называемая "симфония властей" - гармония светской и церковной властей, основанная на их совместном религиозном служении и разделении конкретных обязанностей по принципу: государство - "тело", а Церковь, Православие - "душа" народа. На Западе это положение было нарушено. Католицизм сосредоточил в своих руках и духовную, и светскую власть над частью Западной Европой. А протестантизм (реформационное движение ХVI в.), напротив, подчинил церковь государству. Следствием раскола христианства на католиков и протестантов был дальнейший отход западной церкви от догматов апостольского учения, возникновение религиозных войн, стремление Запада "христианизировать", то есть окатоличить, православную Русь.

До второй половины ХVII в. России удавалось сохранить чистоту Православия, единство духовной жизни, принципа симфонии властей. Однако во второй половине ХVII века с подавлением царем Алексеем Михайловичем попыток патриарха Никона сделать Церковь независимой от светской власти принцип симфонии властей был нарушен. При Петре I Церковь окончательно была подчинена государству.

Ослабление Церкви было связано и с появлением на российском престоле государей, которые были недостаточно тверды в Православной вере. Эрозия национального государства, космополитизация его в ХVII - ХIХ вв., западно-европейский чиновничий дух, насаждаемый в государственном аппарате, превращал священников в своего рода государственных служащих, снижая духовно-нравственный авторитет Православия. Допущенные государством протестантское и католическое влияние сильно поколебали духовную целостность православной России. Этого бы не произошло, если бы на престоле царствовали истинно православные государи. Однако после Петра I некоторые из них были не совсем тверды или даже совсем не тверды в Православии. Екатерина II, например, почти не видела разницы между Православием и лютеранством. При Анне Иоанновне и Бироне гонение на Православие приобрело безобразные формы. Чем сильнее тяготели к Западу русские императоры, тем больше Святейший Синод напоминал некую канцелярию [165:406 - 409].

Одной из основных причин ослабления духовности в России явилась деградация национального сознания у части русской элиты.

Эпизодически в период с ХIV до первой половины ХVII в., широко - со второй половины ХVII в. до ХIХ в. проявлялось идущее сверху движение за отрицание традиционных народных ценностей и основ жизни. Вторая половина ХVII - ХIХ в. нанесли русскому национальному сознанию, русскому религиозному сознанию огромный урон [165:398 - 409].

Атрофия национального сознания началась с атрофии его у части русского дворянства, особенно происходившего из западно-русских земель. В определенной части дворянской среды в ХVIII в. стало традицией искать себе зарубежных предков (так как отечественные считались недостаточно почтенными) или сочинять себе, нередко легендарные (липовые) родословные. В них такие дворяне выискивали себе родственников из Рима, Европы или на худой конец из татарских мурз.

Еще в конце ХVII в. русский дворянин не отличался от крестьян и городских ремесленников по своему религиозному мировоззрению. Но уже в следующем столетии многие дворяне отгородились от простого народа своей ориентацией на западную культуру (религию, образование, одежду, быт и т. д.) и к концу ХVIII в. стали для своего народа иностранцами, "немцами, чужаками". Россия для таких дворян оставалась лишь местом их службы и доходов. Они охотно покидали ее, живя на Западе годами.

Часть элиты стала отрываться от народа, он ей становился безразличен. Воспитываемая на западных духовных ценностях, эта часть элиты переставала понимать ценности национальной православной культуры, точнее, стала воспринимать их через абстрактные и общечеловеческие представления, скроенные по антиправославной западноевропейской мерке. Характеристику "европейски (то есть во многом антиправославно. - О. З.) образованный человек" эта часть элиты воспринимала как похвалу. Трудно назвать еще одну страну, где разрыв между культурой народа и культурой прозападной части элиты был бы так глубок, как в России конца ХVII - начала ХХ вв. Народ жил своим традиционным православным укладом, а большая часть интеллигенции и часть правящей элиты - в основном своим "сектантским" миром [165:410 - 411]. В этом кроется одна из главных причин событий 1917 г.

Западной экспансии в России противостоял простой народ (в основном, крестьянство), часть купечества и дворянства. Среди правящего слоя и образованного общества защитников ценностей русской цивилизации было немало. Многие из них не торопились с разрушением отечественной самобытности, так как интуитивно понимали, что это разрушение пагубно для Российского государства, от которого зависит их благополучие. Но часть правящего класса и образованного общества скорее мирилась с ценностями русской цивилизации, чем поддерживала их.

Не следует считать, что русское образованное общество полностью порвало с ценностями русской цивилизации. Подспудно многие представители интеллигенции при всем западном воспитании не ощущали себя внутренне людьми западной культуры, ибо на уровне бессознательного обладали другим психологическим стереотипом - обостренным восприятием добра и зла, правды и справедливости, высших целей бытия. Но то, что для национально мыслящего человека было органично и естественно, у интеллигента, лишенного национального сознания, не соизмерялось с действительностью. Этого интеллигента тоже интересовали понятия добра и зла. Однако у него они превратились в абстракции, отталкиваясь от которых он на основе западных представлений делил людей на хороших и плохих, исходя из западного критерия прогрессивности и реакционности. Правду и справедливость он тоже воспринимал категорически, отталкиваясь от этого же, западного критерия, но без национальной конкретности. Лишенный национальной почвы, высшие цели бытия он воспринимал по схеме западноевропейского прогресса.

По существу, из всего богатства духовных ценностей русской цивилизации русский интеллигент обычно сохранял только нравственный настрой (и то не всегда). А в остальном часто жил идеями западной цивилизации. Отсюда его внутренняя раздвоенность, отсутствие цельности и определенности жизненных позиций, его постоянная внутренняя неудовлетворенность своей жизнью и всем окружающим, ибо нравственный настрой требовал от него других мыслей и поступков. Такой тип русского интеллигента не мог быть духовным вождем своего народа, а поэтому объединял вокруг себя себе подобных.

Оторванный от национальных корней, русский интеллигент был рабом своих беспочвенных целей. В своем выдуманном своеволии он метался как рыба, выброшенная на берег, обреченная после ряда судорог погибнуть. Свобода, как возможность жить полноценной национальной жизнью превращается для него в свободу в понимании разбойника - как возможность грабить и убивать, творить любой произвол. Именно такой свободы желали "бесы" Достоевского. Именно к такой свободе для себя привели Россию большевики [165:412, 413].

Русский историк академик В. П. Безобразов отмечал, что чуждость народа и части интеллигенции после убийства 1 марта 1881 г. царя Александра II переросла в настоящую враждебность.

После этого убийства крестьяне в деревнях подозревали каждого неизвестного приезжего, чтобы вдруг не пропустить "злодеев". "Но все-таки, - отмечал академик В. П. Безобразов, - вся эта мрачная сфера революционной агитации и политических преступлений остается для нашего народа совсем посторонним, как бы чужеземным миром; из него происходят как бы только насильственные вторжения в народную жизнь и посягательства на ее святыни..." [165:414].

И. А. Бунин писал об определенной части русской интеллигенции: "Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А вот отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то гораздо легче, чем работать. И вот: - Ах, я задыхаюсь среди всей этой николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, - карету мне, карету! … Какая это старая болезнь (интеллигентов. - О. З.), это томление, эта скука, эта разбалованность - вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!" [165:414].

Жажда все совершить одним махом, критиканский зуд, стремление разрушить все - "до основания, а затем…" определяли многие черты образованного общества. И. А. Бунин пишет об оторванности значительной части интеллигенции от народа, о ее безразличии к народным нуждам. Ибо им, "в сущности, было совершенно наплевать на народ, - если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, - которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-экономическое общество" [165:414 - 415].

Эта часть интеллигенции не видит мужика как отдельного человека, отмечал Бунин, она знает "… только "народ", "человечество". Даже знаменитая "помощь голодающим" происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была" [165:415].

В конце ХIХ в. многие представители российской интеллигенции представляли деревню в безнадежно черном цвете, как царство темноты, невежества, отсталости, а крестьян - как каких-то непонятных существ. Характерным примером непонимания крестьянской культуры может служить изображение деревни в рассказе А. П. Чехова "Мужики".

Здесь крестьяне наделены самыми отрицательными чертами, какие можно найти в человеческой природе. В этом рассказе они представлены безнадежно грубыми, тупыми, нечестными, грязными, нетрезвыми, безнравственными, живущими несогласно, постоянно ссорящимися, подозревающими друг друга. Эта крайняя тенденциозность, односторонность и ошибочность оценок образа русского крестьянства, тем не менее, стала своего рода хрестоматийной иллюстрацией крестьянина и всегда приводится в пример людьми, враждебными русской культуре, когда заходит речь о российской дореволюционной деревне.

Рассказ вызвал восторг легальных марксистов и интеллигентов либерального толка и резкий протест в русском обществе. Лев Толстой оценивал рассказ А. П. Чехова "Мужики" как "грех перед народом. Он (Чехов) не знает народа… Из ста двадцати миллионов русских мужиков Чехов взял только темные черты. Если бы русские мужики были действительно таковы, то все мы давно перестали бы существовать" [165:416].

Нигилизм заразил, конечно, далеко не всю интеллигенцию. Пушкин, Гоголь, Достоевский, многие другие истинно русские люди открещивались от этой духовной чумы. Тогда их объявляли "противниками прогресса".

В связи с этим Ф. М. Достоевский писал, что он не против прогресса, но дело в том, что в прогресс-то идут стертые пятиалтынные люди, люди без предания, с ненавистью, а ненависть есть явление ненормальное.

Примерно в середине ХIХ в. происходило в известном смысле сближение идеологии босячества и некоторой части российской интеллигенции, так как и те и другие стояли на основе отрицания народной трудовой культуры. В этом сближении и сочетании родились уголовно-троцкисткие воззрения на русский народ.

Праздношатающийся человек без ремесла и без дела, тунеядец, был для Святой Руси явлением довольно редким. Но со временем к нищим, получавшим по христианскому обычаю обильное подаяние, примазываются лодыри и тунеядцы, не желавшие работать. Этой категории людей государство объявило войну, начиная со времени царствования Петра Алексеевича. По законам 1691, 1718, 1736 и 1753 гг. "гулящих" людей били кнутом, ссылали в дальние сибирские города на казенные работы, отдавали в солдаты и т. д. [179:151 - 152; 3:39]. Однако никакие репрессии не смогли остановить процесс собирания в больших городах лодырей и бездельников. Не желая трудиться, они подчас объединялись в особые артели нищих, бурлаков и даже разбойников ("ножевые" артели) и жили попрошайничеством [179:180]. Именно в этой нетрудовой и босяцкой среде рождалась и развивалась своя нетрудовая "босяцкая" культура со своим языком и фольклором и неистребимым презрением к труду ("работа не волк - в лес не убежит", "пьем да посуду бьем; кому не мило - тому в рыло", "рыба ищет где глубже, а человек где лучше", "пей да людей бей" - вот характерные примеры фольклора и жизненного кредо деклассированного элемента страны).

Любая нация всегда сдерживает рост подобного рода элементов, пресекает их развитие. У нас же произошло иначе. Разочаровавшись в трудящемся крестьянстве, не принявшем чужую социальную философию "разрушения именем европейской цивилизации", некоторые российские социалисты начали делать ставку на те малочисленные слои населения, которые, по их мнению, были более отзывчивы на "революционную пропаганду". Да и идти к ним было недалеко. В любом кабаке или ночлежке можно было найти готовых "революционеров" (челкашей, обитателей хитровок, романтиков "дна"), всей своей жизнью отрицавших общественные устои.

Именно с тех времен определенной части российских социалистов деклассированные и уголовные элементы стали "социально близкими". Именно им были созданы условия наивысшего благоприятствования, и именно они стали опорой троцкистско-сталинского уголовного режима на островах ГУЛАГа под тем же названием "социально близких". Трудовой паразитизм деклассированных элементов воспринимался в подобной среде как героический социальный протест; нежелание работать - как своего рода забастовки; пьяное прожигание жизни - как жертва за какую-то неосознанную идею.

Именно такую мысль несла пьеса М. Горького "На дне", которой так восхищались представители российского образованного общества. Лодыри, бездельники, расточители становятся положительными героями. Их немного, но вокруг их создается ореол мучеников. Девяносто процентов населения, настоящие труженики, крестьяне России представляются темной массой по сравнению с челкашами. Наступает момент - и о трудовых качествах русского работника начинают судить именно по этим деклассированным элементам, искусственно созданным "положительным героям". Пропаганда романтики "дна" сбивала с толку даже выдающихся литераторов, заставляя видеть в его обитателях типичных представителей трудовой России [165:421].

Создателем мифа о героической сущности презираемых народом челкашей, певцом романтики "дна" и восхваления "социально близких" элементов стал Максим Горький. Трудно найти более антирусские книги, чем произведения Горького "Несвоевременные мысли" или "Если враг не сдается, его уничтожают". Во время великого голода в России в 1921 г. Горький заявил, что "из 35 млн голодных большинство умрет". В его понимании это была реализация принципа "все, что ни делается, делается к лучшему". В книге, выпущенной в Берлине в 1918 г., он писал: "… вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень… И место их займет новое племя - грамотных, разумных, бодрых людей" [31:126].

Восхваляя "дно", Горький очерняет большинство русского народа. Он пишет: "… русский человек в огромном большинстве плохой работник. Ему неведом восторг строительства жизни и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы - как в сказках - строить храмы и дворцы в три дня, вообще любит все делать сразу, а если сразу не удалось - он бросает дело. На Святой Руси труд подневолен… отношение (русского человека) к труду - воловье" [166:29 - 30]. Сразу после революции Горький высказал целый ряд обобщений такого рода. Все беды, по его мнению, в том, что русские не умеют работать, а Россия - варварская страна. "Костер зажгли, - писал Горький, - он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой" [165:423].

Кажется, Горький, как и многие российские интеллигенты вроде бы и свои, а думают и пишут о своих соотечественниках, как чужие о чужих. Так, А. И. Солженицын отмечает, что еще в ХIХ в., а тем более в начале ХХ в. "… русская интеллигенция ощущала себя уже на высокой ступени всеземности, всечеловечности, космополитичности или интернационалистичности (что тогда и не различалось). Она уже тогда во многом … отреклась от русского национального. (С трибуны Государственной Думы упражнялись в шутке: "патриот-Искариот"). А еврейская интеллигенция - не отрекалась от национального…" [217:474]. Более того, "произошло перевоспитание русского образованного общества, принявшего, к сожалению, еврейскую проблему гораздо ближе к сердцу, чем можно было ожидать… Сочувствие евреям превратилось почти в такую же императивную формулу, как "Бог, Царь и Отечество", евреи же использовали в меру своего цинизма существовавшую в обществе тенденцию" [217:464].

Горький в "Прогрессивном кружке" в конце 1916 г. "свое двухчасовое выступление посвятил всяческому оплевыванию всего русского народа и непомерному восхвалению еврейства", - рассказывал думец-прогрессист С. П. Мансырев, один из основателей "кружка" [127:259].

Игнорирование частью образованного слоя России русской духовности способствовало появлению у нас такого нового явления, как "обмирщвление" культуры, которое выражалось в распространении светских знаний, проникавших в Россию с Запада, отходе части интеллигенции от религиозных канонов в литературе, зодчестве, живописи, усилении внимания к человеческой личности.

Русское народное искусство начало разрушаться с ХVI в. по мере проникновения в него западного, католического и протестантского влияния. В ХVIII - ХIХ вв. русское духовное искусство начало вытесняться. На его место пришло господство светского начала, западноевропейских и католических установок. Во второй половине ХIХ в. большинство лучших русских художников объединялись в рамках Товарищества передвижных художественных выставок (В. Г. Перов, И. Н. Крамской, Н. Н. Ге, Г. Г. Мясоедов, Н. А. Ярошенко, В. В. Верещагин, В. Е. Маковский, А. К. Саврасов, И. И. Шишкин и др.).

Академизм и передвижничество, господствовавшие в русском искусстве в ХVIII - ХIХ вв., безусловно внесли свой вклад в его развитие, но вместе с тем оторвали его от национальной почвы. И академизм, и передвижничество усматривали настоящее русское искусство только с Петра I, а до него видели лишь подражательность и примитивность. Прервалась преемственность в развитии духовных начал, которые в любой стране носят прежде всего национальный характер. Стремление вернуться к народным духовным основам у передвижников нередко извращалось ложно понимаемым чувством народного блага, воспринимаемого многими из них вне православия и самодержавного государственного строя. По сути дела, передвижничество часто было оппозиционным, анти-правительственным течением определенного слоя русской художественной интеллигенции, зачастую лишенной национального сознания и стремившейся показать русскую жизнь односторонне, только в темных тонах - если крестьянина, то обязательно бедного и забитого, если купца, то обязательно толстого и пьяного, если чиновника, то обязательно отрицательного и жалкого. Обличительная тенденциозность, очернение русской жизни считались "славнейшей традицией русского искусства".

Таким образом, определенная часть русской интеллигенции не смогла выполнить свой долг перед Отечеством. Этот долг интеллигенции в любом государстве состоит в сохранении, творческом развитии и совершенствовании национальных основ, традиций и идеалов. В России произошло чудовищное. Значительная часть образованного общества была сторонницией не сохранения и развития, а разрушения национальных основ, рассматривая их как реакционные и отсталые. Русская православная церковь была главной мишенью разрушителей. Она не подходила им из-за своей "реакционности" [165:381].

В сложившейся обстановке и начали возникать религиозные учения, которые в древности назвали бы еретическими. Их целью было создать веру, подходящую для интеллигентов, лишенных национального сознания, или хотя бы приспособить Православие к нуждам этих интеллигентов. "Мы зачарованы, - писал Н. А. Бердяев в 1907 г., - не только Голгофой, но и Олимпом (язычеством. - О. З.), зовет и привлекает нас не только Бог страдающий умерший на Кресте, но и бог Пан (дьявол. - О. З.), бог стихии земной, бог сладострастной жизни и древняя богиня Афродита (языческая - О. З.), богиня пластичной красоты и земной любви… И мы благоговейно склоняемся не только перед Крестом, но и перед божественно прекрасным телом Венеры" [165:383].

В немалой степени русская религиозная философия того времени отражала духовный распад значительной части русской интеллигенции, потерявшей духовные ориентиры настолько, что ей почти все равно было кому поклоняться - Богу или дьяволу.

2. Разрушение артели

Отрицание русских форм хозяйствования широко проявилось со второй половины XVII в. и усилилось при Петре I.

Властители после Петра I, за исключением Елизаветы I и Екатерины II, часто недопонимали необходимости всестороннего развития народных форм хозяйства - артелей и общин. Поэтому они около полутора веков оставались почти без развития и внимания со стороны основной части русских ученых.

Между тем жизнь требовала постоянного совершенствования народных форм труда и хозяйствования применительно к новым условиям и с учетом достижений науки. Русская экономическая мысль об этом постоянно напоминала. Однако она заглушалась сторонниками чуждого нам пути, предлагавшими реформы на западный манер. В этих условиях почти забытые государством и интеллигенцией народные формы хозяйствования воспринимались как признак нашей отсталости от западных форм хозяйствования.

В ХIХ в. Россия начала сильно отставать от Западной Европы. Основными причинами этого явились отказ от артели на предприятиях и ослабление общины в сельском хозяйстве. Вместо артельной организации труда вводилась чуждая русским система, которая поощряла индивидуализм и превращение работников в механизм, придаток, винтик производства.

Смысл реформ, проводимых в царствование Александра II, носил западнический характер. Развитие промышленности осуществлялось в русле насаждения хозяйственных форм, действовавших на Западе. Русские формы хозяйствования и труда намеренно вытеснялись, заменяясь чуждыми для России потогонными индивидуалистическими системами вместо коллективистских, артельных. Если в первой половине ХIХ в. на средних и мелких предприятиях преобладали артельные формы организации труда, то к исходу века удельный вес их значительно снизился.

Лишенная возможности постоянного обновления, русская артель ставилась в условия неблагоприятные по сравнению с западноевропейскими формами хозяйствования. Это давало повод говорить о ее отсталости, а также принимать меры к разрушению артели. Так, и государство, и предприниматели старались ограничить главный принцип артели - ее самостоятельность и автономность на производстве. Мастеровых пытались насильственно прикреплять к фабрикам. Капиталистическое предпринимательство в России носило особо хищнический характер. Капиталисты любой ценой стремились получить прибыль, зачастую экономя на условиях труда рабочих.

С насаждением индивидуалистических форм организации производства и труда появилась система штрафов на рабочих, не известная в России до XVIII - ХIХ вв. Ведь в артельной форме организации труда многие проблемы решались круговой порукой и самой страшной карой было исключение из артели на мирском сходе. Теперь же, при капиталистической организации труда, русский работник, вырванный из привычных ему общинных, артельных форм существования, терялся в новых, чуждых ему хитросплетениях производственной жизни. Штрафы обрушивались на него со всех сторон. Штрафовали за каждую мелочь. А на многих фабриках встречалось лаконичное объявление: "Замеченные в нарушении фабричных правил штрафуются по усмотрению хозяина" [155:86 - 87]. У русского работника эти штрафы вызывали протест и устойчивую неприязнь к администрации, в которой рабочие видели не просто отвлеченных эксплуататоров, а настоящих личных врагов.

Фабрика, построенная на западноевропейских основах, не только разрушала привычный артельный уклад работников, но и ломала, уродовала самих работников - нарушала их жизненный ритм, ослабляла здоровье. Если при артельных формах хозяйствования и труда работники (плотники, пильщики, землекопы) трудились в среднем около 10 часов в сутки, то на фабриках и заводах, устроенных по западноевропейскому образцу, их заставляли работать по 12 часов в сутки. Причем распределялись эти часы так, что после 6 часов работы следовало 6 часов отдыха. Полноценно выспаться днем рабочий не мог. При ночной же смене из 6 часов можно было урвать часа четыре, не более, поэтому получалось, что в большинстве случаев рабочие спали настоящим сном в одну неделю четыре часа в сутки, а в другую - только урывками. А потребность человека в сне составляет восемь часов в сутки. В результате недосыпания ослаблялись жизненные силы рабочего, развивалась нервность, раздражительность, вспыльчивость. "Поражающее явление - это вид рабочих; они худосочны, ростом малы, корпус недостаточно развит, все части тела как бы миниатюрны… Словом, это какие-то "пожилые дети или молодые старики" [155:110 - 111]. Так выглядели рабочие бумагопрядильной фабрики конца ХIХ в.

Наступление на сложившиеся у русского населения традиции и обычаи шло и путем запрещения праздновать вошедшие в жизнь народа праздники. Определенные слои образованного общества считали, что их слишком много и что большую часть их следует отменить. Предлагалось оставить, как в Англии, всего несколько праздников, а число рабочих дней в году довести с 230 - 250 до 300 (как в Западной Европе). При этом не учитывалось, что в народе сложился определенный трудовой ритм, и то, что большое количество праздников компенсировалось более продолжительным и интенсивным трудом в течение рабочего дня.

В 60 - 80 гг. ХIХ в. в русской экономике шла острая борьба отечественных и западных начал хозяйствования. На каком-то этапе в 80-х гг. даже наметилась тенденция к преобладанию народных форм жизни. Именно это дало основание русскому экономисту В. П. Воронцову сделать вывод об упадке капитализма в России. По приводимым Воронцовым данным, мелкая и средняя промышленность, работавшая на отечественных хозяйственных принципах, развивалась быстрее, чем крупная, основанная по западноевропейскому образцу. Однако уже лет через десять эта тенденция изменилась на противоположную. Преобладание западных экономических форм обеспечивалось политикой правительства Александра II, создавшего предпосылки для дальнейшего прогрессирующего отторжения народных форм хозяйствования.

Многие известные экономисты ХIХ в. нередко просто игнорировали русскую экономическую мысль. Например, министры финансов Е. Ф. Канкрин и Н. Х. Бунге на практике и в науке насаждали западноевропейские экономические представления, не учитывая тысячелетний хозяйственный опыт великой страны.

Разрушению народных форм хозяйствования способствовала и внешнеэкономическая политическая линия части правящей элиты России. Экономически Россия вплоть до начала ХХ в. была единственной страной в мире, которая приближалась к автаркии. Это значит, что Россия имела такой хозяйственный уклад, который позволял ей самостоятельно существовать независимо от иностранного ввоза и вывоза. По отношению к внешнему миру она была автономна, обеспечивая себя всеми необходимыми товарами, и сама потребляла почти все, что производила.

Высокие заградительные пошлины на многие товары стимулировали внутреннее хозяйство. Зарубежный импорт не имел для страны жизненного значения. Долг России в мировом импорте в начале ХХ в. составлял немногим более 3%, что для страны с населением, равным десятой части всего человечества, было совсем не обременительно.

Традиционно русская экономика не ориентировалась на внешний рынок. Россия вывозила за рубеж не более 6 - 8% производимых товаров. Но даже этот незначительный вывоз вызывал беспокойство у русских экономистов. Они протестовали не против самого факта внешней торговли, но против ее неравноправного характера, при котором экспортировали в основном сырье по заниженным ценам. Отсюда - неравноправный обмен продуктами труда между Россией и Западной Европой. Поэтому такая торговля для Европы была выгодной, но для России - разрушительной. Так, за период с 1886 по 1913 г. из России было вывезено по крайне низким ценам товаров, преимущественно сырья, на 25,3 млрд руб., а ввезено по очень высоким ценам товаров (многие из которых могли быть произведены в России) на 18,7 млрд руб. В результате страна потеряла не менее 5 - 10 млрд руб. народного труда [165:287]. "Сближение с Европой - отмечал М. О. Меньшиков, - разорило Россию, разучило ее обеспечивать свои нужды, лишило экономической независимости" [132:50].

Средством экономического закабаления России явились и займы западных государств России. За займы взимались большие проценты, и чтобы заплатить старые долги, приходилось снова влезать в долг. Начиная с 1880-х годов ХIХ в. платежи по старым займам стали превышать поступления по новым. По расчетам американского историка П. Грегори, с 1881 по 1913 г. сумма платежей по займам превысила 5 млрд руб. Таким образом, займы капиталистических стран Запада стали средством угнетения и закабаления России и способом перекачки ее ресурсов в пользу иностранных капиталистов.

В конце ХХ в. большой уступкой Западу было введение в России золотой валюты. От этого пострадали русские люди, так как на одну треть произошла девальвация рубля. Кроме того, по мере введения золотой волюты цены на сырьевые товары падали. Поэтому происходил отток отечественных ресурсов за границу, и прежде всего "бегство" самого золота, ранее полученного в виде займов. В результате через год после введения золотой волюты государственный долг России по внешним займам превышал количество золота, находившегося в обращении, а также в активах Государственного банка в России и за границей [245:392]. Введение золотой валюты, приведшее к значительному оттоку золота за границу, ослабило систему денежного обращения в России. Но главное, в результате введения золотого обращения русская экономика была интегрирована в мировой экономический порядок, политику которого определяли западные страны.

Таким образом, ориентирование русской экономики на западноевропейский рынок с его неравноправным обменом продуктами труда и кабальной природой внешних займов лишали Россию финансовой независимости и ослабляли позиции русских форм хозяйствования - артели и общины.

Существовали ли научные рекомендации по развитию и совершенствованию артели в России? Ряд ученых: Д. И. Менделеев, ученный-экономист С. Ф. Шарапов, профессор Г. В. Бутми, экономист А. Фролов, предприниматель и экономист В. А. Коковцев и другие - предлагали меры по развитию и совершенствованию народных форм труда.

Так, Д. И. Менделеев полагал, что в городах заводы и фабрики не должны быть в частной собственности, что их нужно передать в коллективную собственность - самоуправляющимся артелям, между которыми будет вестись здоровая конкуренция. Он подчеркивал, что укрепление заводов не отменяет артельное их устройство, что крупный завод - это не что иное, как совокупность нескольких артелей (цехов), а каждый цех - это специализированная артель. Д. И. Менделеев, другие русские ученые видели одну из главных причин отставания экономики России во внедрявшихся в нее западных экономических принципах и разрушении традиционных - артельных и общинных. Не внедрение западных форм хозяйствования, а развитие и совершенствование русских принципов хозяйствования могло обеспечить экономическую мощь и самостоятельность Российского государства.

Известный русский ученый-экономист конца XIX - начала XX в. С. Ф. Шарапов (1856 - 1911) выступал за сохранение и развитие артели, общины, местного самоуправления. Он отстаивал плодотворную идею приходского самоуправления, которое должно прийти на смену городским и земским учреждениям. С. Ф. Шарапов являлся классиком русской экономической мысли, еще до конца не понятым и не оцененным. Он автор монографии "Бумажный рубль (его теория и практика)", в которой концентрируются важнейшие основы русской экономической мысли. По существу, это обобщающий труд, который правильно было бы назвать "Экономика в русском самодержавном государстве". В этом капитальном труде подчеркивается самобытность русской хозяйственной системы, условия которой совершенно противоположны условиям европейской экономики. Наличие общинных и артельных отношений придает русской хозяйственной системе нравственный характер. Русские крестьяне являются коллективными землевладельцами. Им не грозит полное разорение, ибо земля не может быть отчуждена от них.

Идеалом С. Ф. Шарапов считал такую экономику, которая была бы независимой от западных стран, регулируемой сильной самодержавной властью и имеющей традиционно-нравственный характер. Ученый полагал, что самодержавное государство должно играть в экономике государства такую роль, какую на Западе играют крупнейшие банки и биржи. При этом государство ограничивает возможности хищной, спекулятивной наживы, создает условия, при которых паразитический капитал, стремящийся к мировому господству, уже не сможет существовать.

Вместо неустойчивой и колеблющейся золотой валюты, связанной со всеми неурядицами мирового рынка, С. Ф. Шарапов предлагал введение абсолютных денег, которые должны находиться в распоряжении центрального государственного учреждения, регулирующего денежное обращение. Введением абсолютных денег ликвидируется господство биржи, спекуляция, ростовщичество. Ученый не был противником частного предпринимательства, но считал, что оно должно носить не спекулятивный (финансовый, банковский), а производительный характер, увеличивая народное богатство [165:449 - 450].

Близко к позиции С. Ф. Шарапова стояли ученые Г. В. Бутми и А. Фролов.

Как экономист, Г. В Бутми активно выступал против финансовой политики С. Ю. Витте. В книге "Капиталы и долги" (1898 г.) он раскрывал сущность паразитического капитала, создавшего такой мировой хозяйственный порядок, который позволяет кучке банкиров управлять большинством человечества. Ученый доказывал, что финансовые манипуляции с золотой валютой обогащают небольшую группу банкиров за счет остального человечества. При этом природные ресурсы страны переходят под власть международных банкиров, а национальная промышленность зависимых стран несет большие убытки. Экономические ресурсы страны автоматически перекачиваются в пользу западных государств. А. Фролов, автор книги "Деньги земледельческой страны" (1898 г.), в качестве одной из мер обеспечения экономической независимости России от Запада предлагал создание внутренней кредитной валюты, независимой от зарубежных рынков.

Один из самых известных революционеров-террористов Л. А. Тихомиров (1852 - 1923), эмигрировав в Европу, вскоре разочаровался в западных идеалах - политических и экономических. Он раскаялся в своих прегрешениях, и царь разрешил ему возвратиться в Россию, чтобы искупить свои грехи перед русским народом. Анализируя исторические формы устройства России и многих зарубежных стран, Тихомиров высоко оценивал значение русской общины и артели, видя в них главную возможность самобытного развития русских рабочих и крестьян. В отличие от предлагаемых либералами и леворадикалами планов объединения рабочих в тред-юнионы по западноевропейскому образцу Л. А. Тихомиров выдвигал идею сплочения и развития рабочих путем создания рабочих общин. "Рабочие союзы - писал он, - должны были бы явиться у нас не узкопрофессионально-экономическим учреждением, но некоторой общиной, объединяющей фабрично-заводских рабочих во всех главных отраслях их нужд.

Крестьянин, являясь в город из своей деревни, попадал как бы в ту же привычную ему общину, но только более развитую… Эта цель не заключает в себе ничего революционного, она не требует какого-либо переворота в России, только, наоборот, требует достройки… Будущее рабочее сословие, естественно, должно состоять из рабочих общин. Цель рабочих союзов состоит в том, чтобы послужить постепенным переходом в рабочие общины" [165:452 - 453].

Л. А. Тихомиров считал, что рабочие общины должны находиться в постоянной связи с сельскими крестьянскими общинами в целях совместного устройства в деревне хороших приютов для нуждающихся в воздухе, отдыхе и поправке. В сельские общины можно устраивать вдов и сирот городских рабочих и, наконец, направлять их самих на заслуженный отдых.

Определенные слои образованного общества не услышали этот голос русских ученых, предлагавших конкретные меры по развитию и совершенствованию артельной и общинной форм хозяйствования в России. Напротив, под видом европеизации "отсталой" России прозападная элита разрушала народные формы хозяйственной деятельности, прежде всего крестьянскую общину - тысячелетнюю основу Русского государства, и навязывала стране чуждые ей западные принципы хозяйствования, основанные на частной собственности, ожесточенной конкуренции, индивидуализме, погоне за прибылью любой ценой, потребительстве и т. п.

3. Эволюция крестьянской общины в ХVI - ХIХ веках

Разрушение крестьянской общины прозападной российской элитой началось еще в XIV - XVI вв., когда погибла волостная община, так как волости раздавались в поместье дворянам в качестве платы за их службу. Однако обычная община осталась. Она с помощью круговой поруки выплачивала все повинности. Важным этапом в истории реформирования общины явилось окончательное юридическое закрепление крестьян и усиление крепостного права в России (XVII - XVIII вв.).

Установившееся по западному типу крепостное право еще было как-то оправдано тем, что в России все сословия были обязаны выполнять свои функции, то есть определенные общественные обязанности. Так, дворянство было пожизненно "прикреплено" к государству несением государственной и военной служб.

Крепостные крестьяне были пожизненно прикреплены к помещику, то есть служили государству своей хозяйственной функцией. Однако крепостное право начало терять оправдание после Указа (О вольности дворянства) Екатерины II, предоставившего дворянам различные льготы, расширившего их права и сократившего их обязанности. В частности, дворяне были освобождены от обязательной пожизненной государственной или военной службы. В то же время крестьяне не освобождались от крепостной зависимости.

Однако и при крепостном праве крестьянская община продолжала функционировать в помещичьих владениях. Кроме того, около половины крестьянского люда не являлись крепостными, а были свободными общинниками. Но дело в том, что прозападническая часть элиты считала общину отсталой формой хозяйствования и желала заменить ее западными, антирусскими, индивидуалистическими, частнособственническими, чуждыми нам формами хозяйствования.

В связи с этим в 60-е гг. ХVII в. предпринимались попытки разрушить общину. Они осуществлялись прозападно настроенными агрономами, ссылавшимися на пример европейских государств, особенно Пруссии. Однако сами крестьяне не разделяли такие позиции. Так, в 1792 г. в некоторых государственных вотчинах они предъявили властям жалобы на непорядки.Когда эти жалобы дошли до великого князя Павла Петровича (будущего царя Павла I), он приказал поставить их в такое же положение, в каком находились тогда английские фермеры, и взыскивать с них ничтожную арендную плату. Кроме того, крестьяне были снабжены всеми орудиями для хозяйства, и к ним назначали наставников для обучения земледелию. От такой жизни и учения крестьяне вскоре взвыли и умудрились в течение 2 лет продать свою собственность, после чего не смогли уже платить арендную плату и просили позволить им жить по старому, общинному принципу [190:113].

На третьем этапе (ХIХ в.) попытки разрушить крестьянскую общину усилились. 20 февраля 1803 года сын Павла I Государь Александр I издал Указ о свободных хлебопашцах, смысл которого носил либерально-западнический характер. В соответствии с Указом крестьяне могли по добровольному договору с помещиком на определенных условиях получить свободу. Но обрести ее они могли на правах частной, а не общинной собственности на землю. Свободные хлебопашцы выходили из подчинения общины. Кроме того, взнос денег за выкуп земли внедрял в сознание крестьянина мысль, что он является собственником земли пропорционально величине взноса. Это противоречило уравнительной разверстке земли, практиковавшейся в русской общине, - равному распределению земли на душу при неравенстве взносов.

Возникал конфликт между индивидуальным и общинным началом. Отказ от привычных форм жизни вызывал у крестьян много вопросов и конфликтов по поводу разверстки повинностей, уплаты долгов, поставки рекрутов. Больше всего смущало крестьян нарушение принципа уравнительности в пользовании землей. Не случайно к 40-м годам ХIХ века Указ о свободных хлебопашцах потерпел крах - западноевропейский принцип индивидуалистической деятельности разбился об общинный порядок крестьянского хозяйства. Потерпели неудачу и попытки дворян прибалтийских губерний ввести европейскую парцеллярную систему раздела земель и частную собственность. Все подобные посягательства на древние обычаи крестьян проваливались и нередко заканчивались убийством помещика или поджогом его усадьбы [32:261 - 262]. Так продолжалось весь ХIХ век. Попытки ущемлять крестьян разбивались о крестьянскую солидарность.

Д.И.Менделеев, В.И.Вернадский, А.Е.Ермолов и многие другие ученые отмечали необходимость сохранения общинных форм хозяйствования, предупреждали о страшной беде, которая могла прийти после их уничтожения. Общинные крестьянские хозяйства, по мнению Д.И. Менделеева, могли предоставить большие выгоды при коренном их улучшении, потому что в условиях общины могут вводиться улучшения на сравнительно больших площадях, а на малых запашках технику применять трудно и затратно [131:272].

В самом деле, до появления сельскохозяйственной машинной техники и химических удобрений крестьянское население России (с ее необычайно суровыми природно-климатическими условиями) могло выжить только сообща, коллективным, общинным трудом. А с появлением дорогостоящих техники и искусственных удобрений их выгодно было применять именно в общине, то есть на больших участках земли, а не на единоличных. Таким образом, община в принципе могла обеспечить плавный и наиболее эффективный переход к применению результатов научно-технического прогресса (НТП) на селе, не разрушая при этом складывавшегося веками быта крестьян, большинства народа.

О пагубности бездумного копирования западноевропейских форм хозяйствования писал министр земледелия России, крупнейший ученый А. Е. Ермолов. "На Западе, - отмечал он, - нам можно заимствовать только частности, отдельные приемы и способы выращивания культур, вывозить из-за границы машины, скот и т. п., пользоваться основными началами сельскохозяйственной науки, которые - одни для целого мира. Но затем мы должны создавать свой собственный строй хозяйства, сочетая отдельные элементы производства так, как того требует относительное значение их при наших условиях…" [165:426 - 427].

Без учета российских условий самые лучшие западноевропейские образцы ведения хозяйства приводили к неминуемому банкротству. А. Е. Ермолов в качестве примера бесплодности перенесения на российскую почву западноевропейских систем хозяйствования рассказывал об имении англичанина Джонсона в Самарской губернии.

В конце 70-х гг. ХIХ в. этот богатый англичанин во время путешествия по Волге прельстился естественными богатствами края, купил большое имение и решил сделать его образцовым на английский лад. Многие радовались тому, что наконец-то русские помещики и крестьяне увидят, как надо вести дело на "правильных, рациональных основаниях". В хозяйство англичанин вложил большие деньги, направил в него современную сельскохозяйственную технику, построил сахарный завод. Однако на вспаханной плугом чуть не до аршина глубиной и затем искусственно орошенной самарской почве пошли могучие бурьяны, которые заглушали посевы. А свекла погибала от морозов то весной, то осенью. Денег в имение вкладывалось все больше и больше, но вместо прибыли получался только убыток. В конце концов, сахарный завод закрылся, плуги, скот, машины и имение были проданы с молотка. Не помогли ни паровой плуг, ни английские капиталы, когда дело было поставлено без знания местных условий [62:16 - 17].

Таким образом, нужно было совершенствовать русские формы хозяйствования. По крайней мере, не мешать развиваться общине. "Ничего не надо делать, - говорил в 1903 г. знаток русской общины А. В. Еропкин, - ничего не предпринимать, а предоставить русской общине правильное естественное развитие…" [165:426]. Однако посягательства на общину продолжались, особенно в связи с реформой 1861 года, которая должна была отменить крепостное право и создать условия для всемерного развития крестьянской общины. На деле же было не так.

По мнению многих исследовтелей смысл реформ в период царствования Александра II носил западнический характер. Большой ошибкой крестьянской реформы было оставление крестьянской общины и освобожденных от крепостного права крестьян без государственной программы помощи им по развитию и совершенствованию национальных форм ведения хозяйства на селе. Государство не поддержало создания на базе общины предприятий по обработке сельскохозяйственных продуктов и разных вспомогательных производств. Почти ничего не делалось для повышения производительности труда в русле развития и совершенствования национальных форм труда. Более того, государство поставило общину в такие условия, которые вели ее к гибели.

Во-первых, сельское общество как административная единица было отделено от поземельной общины как единицы хозяйственной посредством образования "надстроечных" волостных правлений, под властью которых находилось несколько общин. В результате поземельная община ограничивалась в своих правах. Она могла теперь заниматься лишь хозяйственным устроением, а все административные функции переходили в руки поставленных над деревенскими мирами волостных старшин, являвшихся на деле представителями официальной власти.

Cогласно Положению о волостной реформе старшина подчинялся земскому начальнику. А сельский староста, избранный деревенским сходом, обязан был подчиняться не мирскому приговору, а волостному старшине. Так с помощью волостного управления государство усиливало давление на поземельную общину, парализовало крестьянское самоуправление.

Во-вторых, реформа нанесла удар по самому принципу общинной собственности, разрешив отдельным домохозяевам выдел земли в постоянное личное пользование. На практике это приводило к разрушению всей системы земельной разверстки. Ведь при общинном владении землей у крестьян часто не было цельных и отдельных участков. Чтобы осуществить выдел, нужно было расстроить все общинное хозяйство, сломать весь строй налаженного за сотни лет крестьянского быта.

В третьих, государство вмешалось в саму организацию сельского схода. Приговор мира, согласно "Положению", считался действительным, если за него высказалось не менее 2/3 голосов. Введение западного принципа механического голосования нарушало старый обычай сердечного согласия (соборности) всех членов схода, вносило раздор в традиционные убеждения общинников, обостряя конфликты между ними.

В четвертых, самый чувствительный удар реформа нанесла по связи крестьянина с землей, особенно в нечерноземной полосе. Повинности за отведенную землю здесь во много раз превышали реальную доходность земли. Это привело к резкому, катастрофическому нарастанию недоимок по выкупным платежам и подушным податям.

В пятых, по всей стране были проведены досрочные выборы сельских старост и волостных старшин. При этом сельские старосты и волостные старшины фактически не выбирались, а назначались из преданных правительству людей мировыми посредниками, то есть государством. Была продумана целая система подкупов и поощрений. Сельских старост и волостных старшин награждали за усердие серебряными медалями, жаловали почетными кафтанами. А если они становились на сторону мира и оказывали неповиновение, их наказывали. Только в Самарской губернии за октябрь - ноябрь 1861 г. были сосланы в Сибирь свыше 60 сельских старост.

В шестых, одним из главных средств разрушения русской общины со стороны западнически настроенных правящих кругов была финансово-налоговая политика по отношению к крестьянству, обложение его непосильными налогами и разными поборами. Для их уплаты община прибегала к получению кредитов, влезая в долги, к продаже части средств производства. В результате крестьянский мир терял и свою независимость, и способность сохранять свои национальные методы хозяйствования, что вело к упадку сельского хозяйства.

Как отмечал ученый-экономист В. П. Воронцов, причинами упадка русского земледелия были не ограниченность знаний или способностей народа и не общинное землевладение, а не устранимые силами общины общественные и финансовые условия, созданные определенными "культурными" слоями.

В седьмых, реформа не предусматривала главного - передела всех земель (государственных, помещичьих и удельных), то есть не учитывала проблему нарастающего малоземелья в Европейской части России и его катастрофических последствий для всей страны. Между тем уже с 1861 г. до начала ХХ в. население 50 губерний европейской части России увеличилось с 50 до 86 млн человек. Площадь же надельной земли оставалась неизменной. Поэтому если в 1860 г. средний размер надела на каждую душу мужского пола составлял в среднем 4,8 десятины, то к 1900 г. он понизился почти вдвое - до 2,6 десятины. В этих условиях крестьянская община вынуждена была максимально расширять пахотные земли за счет уменьшения почти до нуля площади сенокосных угодий. Это привело к уменьшению сбора кормов, а следовательно, к сокращению поголовья скота. Отсюда - резкое уменьшение количества навоза (удобрений) и, как следствие, прогрессирующее падение урожайности хлебов. Количество зерна, производимого на душу населения в нечерноземных губерниях, сократилось в 1898 г. по сравнению с 1865 г. на 21 % - почти на 1/5 часть. В Германии в 1898 г. крестьянин получал с одной десятины сто пудов хлеба, в России - только сорок.

Рост крестьянского населения при неизменной площади наделов породил еще одну беду. В условиях малоземелья уравнительная система, принятая в общине, повела к чрезмерному дроблению душевых наделов и образованию обильной чересполосицы. В Московской и Орловской губерниях душевые наделы стали делиться в среднем на 33 полосы. Ширина их измерялась ступнями или лаптями. Такие узкие полосы получали название "шнуров". На них невозможно было применить ни плуг, ни борону. Порой приходилось вспахивать "шнуры" заступом. При таком мелком дроблении под межниками пропадала седьмая часть полевой земли. Чрезмерная дробность надела вызывала большие потери времени при его обработке и не позволяла применять современную технику.

Тупик, в который заходило сельское хозяйство страны, усугублялся нарастающей тяжестью тех повинностей, которые вынуждены были платить крестьяне за надельную землю. Началась долголетняя "эпопея" выколачивания выкупных платежей, что встречало в деревне постоянное пассивное сопротивление. Начался рост недоимок. В ответ на рост недоимок были введены не предусмотренные "Положением" способы их выколачивания. По приговору волостного суда стали применяться телесные наказания розгами. А так как существовала круговая порука, под розги иногда ложились целые деревни.

Кроме повинностей за отведенную землю, росли расходы общины на содержание развивавшихся органов крестьянского самоуправления. Причем их разбухание диктовалось не народными интересами, а нуждами тоже разраставшихся уездных и губернских учреждений. Более того, к выкупному платежу, подушной подати, прокорму местной администрации добавлялись еще земские сборы, подводные, дорожные и прочие повинности. В ответ на это у крестьян нарастала готовность бросить земельный надел и бежать куда глаза глядят. Тогда начала разрастаться целая система административных мер по "привязыванию" мужика к задавленной государством общине. Выход крестьянина из общины был обставлен запретительными указами такой строгости, что деревенское население "прикрепили" к земле прочнее, чем при крепостном праве.

В 1886 г. вышел закон о семейных разделах. Их разрешал теперь только сельский сход, собиравшийся для рассмотрения подобных дел раз в году и удовлетворявший желание домочадцев лишь при согласии домохозяина. То есть закрепощение в общине теперь как бы дополнялось закрепощением личности в семье.

По сути, община почти лишилась свойственных ей даже при крепостном праве элементов самоуправления.

12 июля 1889 г. дворянство окончательно укрепило свою власть над крестьянами, введя институт земских начальников. Последние обладали правом полного административного надзора за органами крестьянского самоуправления. Земский начальник имел власть утвердить или отказать в должности избранному мужиками старосте или волостному старшине. Своей волей он мог отстранить от должности любого члена сельского волостного самоуправления и даже арестовать его сроком до 7 дней. Он мог влиять на решения сельских сходов и отменять их.

Такие полномочия земского начальника фактически парализовали общину, лишили ее всякой самостоятельности. Земский начальник имел право без суда и следствия оштрафовать на ограниченную тогда сумму денег (до 6 руб.) любого крестьянина или арестовать его на 3 дня. Подобные права порождали море беззакония, и в кутузку сажали за любую мелочь.

Урезались даже земельные права крестьян внутри общины. Закон от 8 июля 1893 г. запрещал частные переделы, а срок переделов общин устанавливал с интервалом в 12 лет. Общие переделы осуществлялись под контролем земского начальника, который мог отменить решение схода о переделе земли. Запрет частных переделов был равнозначен почти полному параличу общинной жизни и поэтому часто нарушался.

Результатом такой "заботы" стала агонизирущая малоземельная община. Так исподволь, но с нарастающей неотвратимостью в русской деревне назревал тупик, выход из которого был в мирном или революционном, насильственном способе расширения площади крестьянского землевладения за счет помещичьих, государственных и удельных земель, в совершенствовании общинных форм хозяйствования и повышении культуры мелкого землевладения, к чему правительство вплоть до 1904г. рук почти не прикладывало.

Таким образом, вместо отмены всех поборов с крестьянской общины, ликвидации малоземелья и создания благоприятных экономических условий для развития и совершенствования крестьянского хозяйства реформа 1861 г. и другие меры во многом способствовали тому, чтобы разрушить крестьянскую общину и ее самоуправление. Тогда страну постигла череда катастрофических неурожаев и голода.

Первый грозовой симптом возник в 1891 г. В этот год сплошной неурожай хлебов и кормовых трав охватил 16 губерний. А так как малоземельные крестьяне не только не имели никаких хлебных запасов, но и жили по большей части в долг, то наступил голод. А далее голод в России принял хронический характер. Так, с 1896 по 1908 г. неурожай охватывал четвертую часть Европейской России 7 раз. Появился тревожный симптом физического вырождения народа. С 1874 по 1883 г. на 100 призывников приходилось 13 забракованных, а с 1884 по 1901 г. - уже 19 человек. Смертность в России настолько подскочила, что стала уже в 1,5 - 2 раза выше, чем в большинстве европейских стран.

Новые потрясения грянули в самом начале ХХ в. После неурожайного 1901 г. южнорусские губернии в 1902 г. потряс мощный взрыв революционного движения. Это было самое большое выступление крестьянства после движения под руководством Пугачева. Оно усилилось особенно в 1904 - 1906 гг.

Таким образом, процесс разрушения крестьянской общины больно ударил по интересам всей страны. Тогда было решено провести еще одну реформу.

4. Столыпинская аграрная реформа

Накануне реформы 1903 г. специальным законом был отменен один из основополагающих принципов общины - круговая порука. Тем самым ослаблялась зависимость крестьян от решения мирского схода и крестьянского самоуправления.

По новому закону сельское общество освобождалось от ответственности по платежам своих неисправных членов. Роль, которую раньше выполняли органы крестьянского самоуправления, перешла к назначенному государством земскому начальнику с подвластным ему волостным старшиной и сельским старостой. Земский начальник был поставлен даже выше уездного крестьянского съезда. В результате крестьяне, отвечавшие за свои долги перед миром, теперь были поставлены лицом к лицу с государственной властью, от чиновников которой зависело, какие меры и взыскания принять по отношению к недоимщику. Умаление прав общины привело к значительному территориальному расширению полномочий местной администрации в 62 тысячах селений в 46 губерниях Европейской России [165:429].

Следующим шагом стала столыпинская аграрная реформа. Ее началом послужил Указ от 9 ноября 1906 г., ставший с некоторыми изменениями законом 14 июня 1910 г. Столыпинская реформа основывалась на разрушении одного из главных устоев русской жизни - крестьянской общины. Борьба за землю теперь переносилась внутрь деревенской общины и крестьянского двора.

В чем заключалась хозяйственно-экономическая дезорганизация, внесенная в народную жизнь Указом от 9 ноября 1906 г.?

Во-первых, Указ закрепил в личную собственность полосы внутри общинной земли. И эти мелкие десятки, сотни полос, как метастазы, начинали пронизывать общинные земли в разных направлениях. Поэтому на практике право выдела земли к одному месту было сильно затруднено и часто оставалось на бумаге. Таким образом, группа частных собственников вторглась в живой организм общинных полей. Неподвижные, "неприкасаемые" ремни полос единоличников парализовали отлаженный механизм переверстки ("свалки-навалки") общинных полос. Это породило много ссор и вражду между общинниками и собственниками. Так на селе, в крестьянской общине были посеяны зерна будущей революции 1917 г. и гражданской войны.

Во-вторых, Указ нарушал все правовые основы в определении объема выделяемой в личную собственность земли для каждого домохозяина, выходившего из общины, и восстанавливал крестьян друг против друга.

В третьих, столь же бесцеремонно прозападно ориентированная реформа расправлялась и с институтом крестьянской собственности, имевшей вековые корни в устоях семейного быта русского народа. Земля и имущество искони принадлежали всей семье (крестьянскому двору), а не отдельным лицам в ней. Субъектом права был не домохозяин, а все семейство, весь крестьянский двор. По Указу же каждый домохозяин мог требовать выделить и укрепить причитавшуюся ему землю в личную собственность. Выделенная земля становилась не временным семейным владением, как прежде, а личной собственностью домохозяина, который мог с определенными ограничениями распорядиться ею по своему усмотрению, в том числе и продать ее. Но ведь благополучие семьи держалось именно на совместном труде всех членов семьи, цельном дворовом хозяйстве. А при распаде его на части пропадало и безбедное существование членов семьи. Из-за этого и по причине распада крестьянских дворов рушилось и духовное единство семьи, появлялись вражда, ненависть, междоусобицы внутри семьи (крестьянского двора). Это и были зародыши революции 1917 г. и гражданской войны.

С уничтожением права семейной собственности в безвыходное положение попадали, например, все сыновья, жившие с отцом-домохозяином. Они лишались юридического права наследования, а вместе с тем и той доли, которую они вложили в семейную работу. Новый закон породил страшную сумятицу в отношениях между домохозяевами.

Таким образом, Указом от 9 ноября 1906 г. крестьянство было натравлено друг против друга. Шел настоящий грабеж общинной земли бывшими общинниками. Вышедшие из общины крестьяне грабили и сродников, и даже детей, разрушая общину и семейную (дворовую) собственность.

В четвертых, началось совершенно бесцеремонное насилие над деревенской жизнью. Выдел земли из общины часто осуществлялся принудительно. Община с ним не соглашалась. Тогда применялась административная власть в лице земских начальников. В результате этого выделялись и укреплялись в личной собственности 95 % всех вышедших из общин крестьян в Тамбовской губернии, 84 - в Рязанской, 71 - в Тульской, 98 - в Орловской. Поэтому на местах возникали столкновения с администрацией, ссоры внутри крестьянских общин и семей (дворов).

Столыпинская реформа подготавливалась плохо, в спешке. Сам ее творец сельского хозяйства почти не знал. Таким же было и большинство людей, проводивших новую аграрную политику. Главным теоретиком нового столыпинского землеустройства был датчанин А. А. Кофорд, приехавший в Россию в возрасте 22 лет и не знавший русского языка. Ближайшим сподвижником Столыпина в аграрной реформе считался А. В. Кривошеин, юрист по образованию, до своего назначения практически не владевший спецификой русского сельского хозяйства. Разрушение общины велось как государственная кампания без соответствующей подготовки и напоминало большевистскую коллективизацию. Появился даже лозунг: "Уничтожьте общину!". Демонтаж тысячелетнего института осуществлялся как политическое мероприятие.

Обращаясь с письмом к П. А. Столыпину, Л. Н. Толстой писал, что нелепый закон от 9 ноября 1906 г. не имеет за собой никакого разумного довода, кроме одного - это же самое существует в Европе, поэтому должно быть и в России. Образованное общество даже не подумало испросить мнение крестьян: что они думают об общине, какой от нее вред, какая польза? Ведь сотни лет привыкший жить в своей среде, среди представлений и взглядов, ему привычных и понятных, крестьянин болезненно воспринимал любые отклонения от них. В условиях же отказа от многовековых народных основ, традиций и идеалов, привычной ему шкалы ценностей, лишения самостоятельности крестьянин становился медлителен и непонятлив. А это, в свою очередь, воспринималось прозападно настроенной элитой и образованным обществом как косность, темнота и забитость.

В результате разрушения народного уклада жизни во имя "европейской цивилизации" община угасала. "Дорожка глохнет, так и мир (община) сохнет", - говорили крестьяне. Потеря самостоятельности общины способствовала ее разложению, развитию в ней разных негативных явлений. Крестьянские сходы часто превращались в проформу, так как община стала неспособна самостоятельно решать дела в новых условиях.

И все же, несмотря на огромные трудности, русская община выжила и продолжала существовать, оставаясь вплоть до 1917 г. вместе с Православием и Самодержавием одной из главных основ народной жизни. А прозападная реформа провалилась, так как встретила огромное сопротивление крестьян и захлебнулась в море народной (общинной) жизни.

О степени сопротивления крестьянских общин антирусской реформе говорит тот факт, что почти три четверти (73 %) всех крестьянских дворов вышло из общины с помощью властей, по решению земских начальников, то есть без согласия сельского схода, общины. Несмотря на государственный натиск, общее число крестьянских хозяйств, вышедших из общины за 10 лет (1906 - 1915 гг.), составило на 1 января 1916 г. лишь 27 % (чуть более четверти) от всех хозяйств, а 73 % (почти три четверти) хозяйств остались в составе общины. На 27 % дворов, вышедших из общины, приходилось лишь 14 % (примерно седьмая часть) надельных земель, то есть почти 6/7 земли осталось в составе общины. Более половины (53 %) крестьян, вышедших из общин, получив землю, поспешили продать ее.

В центральных русских губерниях доля крестьян, вышедших из общины, составляла не более 2 -5 %. Более высокие показатели наблюдались в Нижнем Поволжье, Новороссии и местностях, граничивших с Прибалтикой, то есть в тех регионах, где общинные отношения были слабы. Самые высокие показатели выхода из общины наблюдались в годы правления Столыпина, а после его гибели снизились чуть ли не в 20 раз. Этим подтверждается тот факт, что разрушение общины носило характер политической кампании и почти сошло на нет с уходом ее руководителя [165:473].

Таким образом, несмотря на прямое давление правительства, насаждение отрубов и хуторов (закон от 14 июня 1914 г. делал выход крестьян из общины обязательным) общину разрушить не удалось. Российское патриархальное, православное крестьянство (христианство) не приняло капитализма, с господствующими при нем частной собственностью и рынком. Общинные традиции оказались сильнее стремлений к индивидуальному хозяйству. В 1916 г. из 14,6 млн крестьянских хозяйств на хутора и отруба приходилось лишь 1,3 млн, одиннадцатая часть (менее 9 %) хозяйств. Это не могло создать в деревне новый мощный социальный слой собственников, способный прокормить Россию: на долю хуторских и отрубных крестьянских хозяйств приходилось тогда менее 5 % экспорта хлеба.

"Хуторизация" (то есть западноевропейский путь) Столыпина, как и современная "фермеризация" эпохи Ельцина, не имела успеха в России.

Столыпинская реформа не улучшила положение крестьян, но значительно ухудшила нравственную атмосферу в деревне. Отношение большинства крестьян - общинников к "новым хозяевам" ("новым русским") было открыто враждебным, так как рушились многовековые устои крестьянского быта и семьи: отец отделился от сына, сын - от отца, и враждовали между собой.

Столыпинская реформа заметно подорвала позиции общины, не найдя ей равнозначной замены. Вызванный реформой разлад явился одной из причин революции 1917 г. и появления "Декрета о земле", провозгласившего отчуждение всех частновладельческих земель и безвозмездную передачу их крестьянским общинам.

Итак, столыпинская аграрная реформа носила западнический характер. Главным в ней стало насильственное разрушение общины и передача крестьянам надельной земли в личную собственность в виде отруба или хутора в целях создания на селе нового социального слоя из крестьян-собственников.

Вместо кардинальных мер по спасению крестьянской общины - основы народной жизни - были приняты самые жесткие за всю историю нашей страны меры по уничтожению общины. Произошла не ликвидация общинного малоземелья за счет передела всех (государственных, удельных, помещичьих) земель, а попытка ликвидации общины. С этой целью борьба за землю переносилась внутрь крестьянской общины и крестьянского двора (семьи), - внутри общины и крестьянской семьи началась борьба общинной и частной собственности.

Вот когда зародилась революция и гражданская война в России - крестьян восстанавливали друг против друга, брата против брата, отца против детей, детей против родителей.

Западники отсчитывали дни до кончины крестьянской общины. За ней же, как им казалось, следовал и конец исторической России.

5. Почему выжила и укрепилась крестьянская община

Как это ни парадоксально, община после 1906 г. не только не разрушилась полностью, но и существенно укрепилась.

Она выжила с помощью развития сети кустарных, в том числе и семейных (домашних) и отхожих промыслов, а также артелей и частичного переселения крестьян за Урал.

Именно широко развитая сеть кустарных промыслов и артелей спасала крестьян от голода, являясь важным подспорьем к основному земледельческому труду. В кустарную артель превращалось нередко целое семейство. Внутри него устанавливалась своеобразное разделение труда. В семье ложкарей, например, дети 7 - 9 лет били баклуши. Дети постарше, 10 - 15 лет, тесалом обрабатывали баклуши, придавая им вид ложки. Затем взрослый мастер-хозяин резцом и ножом обтачивал ложку. Жена хозяина шлифовала ее, а девушки раскрашивали.

Такие же семейные артели возникали в гончарном промысле. Формы и виды этих промыслов были весьма разнообразными - металлические (по производству замков и гвоздей), ювелирные (по обработке металлов), щеточные, башмачные, ткаческие, малярные, смолокурные, валяльные, столярные, бондарные, плотничьи, игрушечные, скорняжные, живописные и множество других.

Помимо домашних, крестьян привлекали и отхожие промыслы. Правда, их развитие сдерживал строгий паспортный режим, "приписка" крестьянина к общине. Отходники работали на фабриках, объединялись в крупных городах в артели плотников, каменщиков, штукатуров. В лесных местностях процветали лесные промыслы, в речных - сплав леса и т. д.

Выживанию общины в какой-то мере способствовало и переселенческое движение. В начале ХХ в. оно заметно усилилось и к 1906 г. достигло 600 тыс. человек в год. Хотя, конечно, переселенческий процесс не мог решить проблему малоземелья в Европейской России, так как отток переселенцев в Сибирь не компенсировал ежегодного прироста населения в Центральной России, составлявшего 1,5 млн человек в год. Важно отметить, что и в Сибири переселенцы организовывались в общину. Таким образом, несмотря на желание прозападной элиты уничтожить общину, крестьяне стремились сохранить и крестьянскую общину, и общинную, артельную организацию труда, семейные и отхожие промыслы.

Однако крестьянская община не только выживала, но и начала бурно развиваться, укрепляться и совершенствоваться, перерастать в новые формы общинной жизни - в кооперацию. Не столыпинская аграрная реформа спасла Россию от голода, а община в форме кооперации - сырьевой, промысловой, кредитной, сбытовой, производственной.

Первая волна кооперации поднялась в России после Указа от 9 ноября 1906 г., то есть сразу после начала антиобщинной реформы. Этот Указ всколыхнул деревню, крестьянскую общину и, чтобы выжить, значительная часть общинного крестьянства двинулась в кооперацию. В условиях кооперации община смогла и начала массово применять и сельскохозяйственную технику, и искусственные удобрения, и многополье, и травосеяние. Так, новые формы общинной, кооперативной жизни уже в 1908 г. активно проявляли себя, например, в Пермской и Волынской губерниях. В крестьянских общинах здесь стали появляться сельскохозяйственные машины, применялись искусственные удобрения. Трехпольный севооборот стал уступать место многопольному. Вводилось травосеяние, причем в таких широких размерах, что продукты его вывозились в соседние губернии. Принудительный севооборот стал уходить в область преданий и с появлением корнеплодных растений.

В трудах русских кооператоров была теоретически доказана совместимость технических улучшений сельского хозяйства с общинным землевладением. Давний спор по проблеме был к 1912 году разрешен самой жизнью, практикой. Выяснилось, например, что мирское (общинное) устройство помогает приобретению лучших семян, что целой общиной гораздо легче купить сеялку или сортировку, искусственные удобрения и т. д. А поскольку химические удобрения приносят немедленный результат в первый же посев, мирские переделы не представляли для них уже никакой помехи. Оказалось также, что в общине быстрее и легче усваиваются и внедряются всякого рода нововведения. Для этого достаточно крестьянам убедиться, увидеть их результат своими глазами.

Наконец, с отменой жесткого паспортного режима и принудительного прикрепления крестьян к земле, а также с ликвидацией разорительных платежей отпал традиционный аргумент противников общины о том, что в ней подавляется личность, что член общины лишается всякой свободы и инициативы. С развитием кооперации общинное крестьянство вовлекалось в свободный союз равноправных личностей.

Таким образом, вопреки многолетним предубеждениям была на практике доказана совместимость технических улучшений, НТП с общинным землевладением. Миром легче было купить и технику, и семена, и удобрения, а также быстрее их освоить, внедрить и окупить затраты. Общинное владение землей и артельные (общинные) формы организации труда развились в более высокие, совершенные культурные формы обобществления, производства, сбыта - в кооперацию (промыслы, товарищества по производству, сбыту, строительству и т. д.).

Следовательно, не община, а отсутствие заботы о ней, о ее развитии и совершенствовании сдерживало применение техники и технологий на селе. Свидетельством этому является бурный рост кооперации в стране. Рост сельских потребительских обществ был столь стремительным, что к первому января 1917 г. в пределах России действовало не менее 20 тыс. потребительских коопераций - больше, чем в остальных странах мира.

С ростом кооперативного движения возникла еще более высокая форма общинно-артельной организации труда - союзы кооперативных обществ. Первый союз такого рода возник в России еще 4 октября 1896 г. - Московский союз потребительских обществ Московской губернии, Донской области, Пермской, Владимирской, Костромской, Киевской, Рязанской, Волгоградской, Екатеринбургской, Архангельской и других губерний.

В 1913 г. союз совместно с одним из университетов открыл школу для подготовки кооперативных служащих. Он приобретал в коллективное пользование членов-пайщиков мыловаренный и маслобойный заводы, завод для сушки овощей. Была своя кондитерская фабрика, паточный и картофельный заводы, махорочная и химико-развесочная фабрики. Фактически этот союз перерос в качественно новую форму общинно-артельной организации и являл собой зародыш аграрно-промышленного комплекса на основе общинно-артельной организации труда. К 1 января 1915 г. союз объединял уже 1260 обществ.

По примеру Московского союза в 1912 г. в Перми был образован "Союз потребительских обществ Северо-Восточного района", объединявший 434 общества с торговым оборотом 5,5 млн руб. Все больше появлялось союзов смешанного типа, например, "Союз сибирских маслодельных артелей": его оборот в 1915 - 1916 гг. составил 35 млн руб. Союз объединил 902 маслодельные артели. При нем функционировала 681 артельная лавка. Союз имел 23 конторы в разных городах страны и даже за границей, в Лондоне. К 1917 г. оборот его составил 160 млн руб. В союз входили 1410 маслодельных артелей и 1167 артельных лавок.

Союзы преследовали не только экономические цели, но и вели в стране большую культурно-просветительную работу. К 1917 г., по данным руководителей кооперативного движения, Россия занимала среди других стран первое место по числу потребительских обществ, объединявших 12 млн человек.

При условии государственной поддержки успехи кооперативного движения и сельского хозяйства в целом были бы еще более значительными. Русские экономисты писали, что в России должен быть русский, а не западноевропейский путь развития села. Они видели перспективы общинного развития России. Например, на селе летом работала крестьянская община, а зимой она превращалась в артель. Заводы в городах можно было бы вообще отдавать в распоряжение артелей. Каждый цех такого завода мог быть специальной артелью.

Интересен опыт ярославских крестьян. Они нашли путь преодоления главного зла общинного владения землей при ее переделе, разбросанности надельных полос и мелкой чересполосицы с обилием межников, заставлявших пустовать довольно большое количество общинной земли. Переделы здесь, как и везде в крестьянских общинах, велись под наблюдением деревенских старост, следивших за правильностью и справедливостью передела. Но чтобы участки были одинакового достоинства, чтобы худшее качество земли уравновешивалось ее количеством, ярославские крестьяне на основе большого жизненного опыта придумали специальные жезлы, утвержденные "мерщиками". Длина этих жезлов строго соответствовала доброкачественности различных почв - жезл для лучшей земли был самым коротким. С помощью таких инструментов участки неравной величины точно уравнивались в ценности. Поэтому ярославские мерщики не дробили поле на полосы. Надел состоял из одного куска, а не из мелких разрозненных полос разного достоинства, разбросанных по разным полям. Применение искусственных удобрений также помогало устранять чересполосицу и разбросанность надельных земель, так как при этом тип почвы уже практически не влиял на размер урожая.

Итак, сельскохозяйственные успехи России в начале ХХ в. явились результатом не столько столыпинской аграрной реформы с ее хуторами и отрубами, частной собственностью, сколько общинного аграрного развития села, и прежде всего, кооперации. Опыт показал, что крестьяне не хотели расставаться с общиной. Они желали ее развития и совершенствования применительно к изменившимся условиям.

Существовали научные рекомендации по совершенствованию общины. Так, еще со времен принятия крещения на Руси крестьянская община тесно привязывалась к церковным приходам. Эта же идея вновь обрела свою актуальность через девять столетий. Например, о совершенствовании общины в этом направлении говорил русский ученый-экономист С. Ф. Шарапов. Он отмечал, что приходское самоуправление должно прийти на смену городским и земским учреждениям. Шарапов подчеркивал безнравственный характер западноевропейских предприятий, на которых господствовал индивидуалистический, эгоистический принцип отношений по типу: "Человек человеку волк". Ученый отмечал, что в общине хозяйственное самоуправление и связь людей происходят на основе православных принципов и церковности. Поэтому главной единицей духовного и хозяйственного развития России должен стать церковный приход. Он может быть не только вероисповедальной, но и административной, судебной, полицейской, финансовой, учебной и почтовой единицей, обладающей общественным имуществом, своими учреждениями и предприятиями. Тогда буквально все сферы жизни местного общества были бы основаны на православной духовности.

Община отвечала интересам большинства народа, особенно крестьян. Она препятствовала обнищанию крестьян, их разорению, а следовательно, и расслоению на богатых и бедных. С точки зрения западноевропейского типа цивилизации этим замедлялись темпы экономического, прежде всего, промышленного, развития и роста городов, так как источником рабочей силы являлись разорившиеся крестьяне, пополнявшие ряды рабочего класса. На этом основании прозападно настроенная российская элита и общественность объявляли общину тормозом в развитии экономики страны, пережитком прошлого.

Но крестьянская община была как раз благом, и прежде всего, для общества, для большинства народа, для человека, так как не позволяла им обнищать, разориться и погибнуть в одиночной борьбе с суровыми природно-климатическими условиями России. То есть община тормозила гонку за прибылью любой ценой за счет падения нравственности, духовности человека и его разорения. Кроме того, как показал опыт, крестьянская община даже в условиях насильственного ее разрушения в 1906 - 1916 гг. не только выжила, но и обеспечила посредством кооперации высокие темпы развития сельского хозяйства страны.

Д. И. Менделеев считал общину основой народной жизни и предлагал не разрушать ее, а реформировать. Он полагал, что ближайшим русским идеалом, отвечающим интересам нашего народа, нужно считать общину, под руководством лучших и образованнейших сочленов ведущую летом земледельческую работу, а зимой фабрично-заводскую на своей общинной фабрике или на общественном руднике. Фабрика или завод почти в каждой деревне, в каждой усадьбе - вот что могло, по мнению ученых, сделать народ богатым, трудолюбивым и образованным. И к постепенному достижению этого идеала он не видел ни одного существенного препятствия ни в быте народном, ни в общих русских условиях.

Таким образом, нужно было не только сохранять общину и общинно-артельный принцип организации народной жизни и труда, но и совершенствовать, развивать их применительно к изменяющимся историческим условиям. На деле же было обратное. Сначала часть правящей элиты и интеллигенции отпала от русской духовности, русской православной веры и православного образа жизни в сторону западной католикопротестантской веры и образа жизни. А потом произошел отход от русских, общинных артельных форм хозяйствования в сторону чуждых русскому народу западных, частнособственнических, индивидуалистических форм хозяйствования.

Именно "наша", лишенная национального сознания, западнически настроенная часть русской правящей элиты разрушала тысячелетнюю основу русской жизни - крестьянскую общину и артель. Именно эта часть русского общества, начиная с ХIХ в. (особенно с 1861 по 1916 г.) создавала предпосылки для будущей революции 1917 г. и гражданской войны 1917 - 1922 гг. Другие антирусские силы, в том числе масоны и большевики, лишь воспользовались той катастрофической, взрывоопасной ситуацией, которая сложилась в России по вине определенных слоев образованной части русского общества - "реформаторов" . Вначале развязали войну в 1906 - 1916 гг. в каждой крестьянской общине и крестьянской семье, а потом уже эта гражданская война прорвалась наружу и захватила все слои общества.

6. Коллективизация сельского хозяйства

То, чего не смогла добиться дореволюционная прозападная часть элиты России, сделали большевики. Они уничтожили русскую общину в ходе коллективизации сельского хозяйства. Уже с весны 1928 г. в стране ускоренными темпами стала внедряться советская форма хозяйствования - колхозы. Существовало три основных формы колхозов: коммуны (производство и сбыт продукции), артели (обобществление основных средств производства -земли, инвентаря, скота, включая мелкий скот и птицу) и ТОЗы (общий труд по обработке земли), которые затем превращались в коммуны.

Коллективизация проводилась насильственными методами. За отказ вступать в колхоз крестьянина лишали избирательных прав, высылали в другую местность или раскулачивали - забирали имущество и лишали свободы. При этом многие крестьяне погибали. К кулакам было отнесено до 2,5 - 3 % всех крестьянских хозяйств. Однако в ходе раскулачивания было ликвидировано 1 - 1,1 млн крестьянских дворов, то есть до 15% крестьянских хозяйств (каждое 6 - 7-е хозяйство).

Положение усугублялось и тем, что социалистическая индустриализация страны проводилась во многом за счет ограбления трудящихся, прежде всего крестьянского населения. Одним из способов перекачки денежных средств из села в промышленность являлась ценовая политика большевиков. Цены на промышленные товары устанавливались высокими, а на зерно - низкими. Поэтому даже после продажи зерна затраты крестьян на его производство не окупались. Народ грабили, объясняя это внешнеполитической ситуацией (угрозой войны извне), которая диктовала необходимость "догнать и перегнать" Запад не за 50 - 100 лет, а за 10 -15 лет (за счет разорения и физического выживания крестьянства). Таким образом, сами большевики сначала создали катастрофические для страны обстоятельства (борьба за власть, ослабление государственной, военной и экономической мощи страны своей политикой военного коммунизма и т. п.), а потом, стараясь скрыть свою вину и ответственность за это, стали ссылаться на эти обстоятельства для оправдания новых мер своей антинародной политики. Сначала узурпировали власть, а затем стали оправдывать свои действия (снова беззаконные, антинародные) и себя внешними и внутренними обстоятельствами.

Насильственная ломка в деревне исторических форм хозяйствования привела к падению производства зерна в СССР 1933 - 1937 гг. до уровня 1909 - 1913 гг. Кроме того, произошло падение поголовья скота примерно на 40 - 50 %. Все это результат насильственного создания колхозов в стране. Но главное, - был разрушен 1000-летний образ жизни русского крестьянства, его быт и способы хозяйствования на земле.

В дореволюционной деревне существовала коллективная (общинная) собственность на землю и личная (индивидуально-семейная) заинтересованность в труде при приоритете религиозно-нравственных стимулов в работе. Добровольная крестьянская община обеспечивала удачное сочетание индивидуальных, семейных и коллективных (общинных) интересов всех своих членов в добровольном совместном труде.

В колхозе, напротив, крестьян ждали фактически государственная (обезличенная) собственность на землю и средства труда, обезличенный (коллективный, колхозный) труд, очень слабая заинтересованность в его результатах в связи с отсутствием действенных (духовных и материальных) стимулов труда. В колхозе все ничье (общее, государственное) - и земля, и техника, и результаты труда. Насильственное, принудительное членство в колхозе и обезличенный труд в форме насильственной повинности были чужды крестьянской, общинной психологии.

Крестьянская община являла собой пример индивидуально-семейно-коллективной (общинной) организации труда. В ней каждый крестьянин сам все решал: когда, сколько и где сеять; когда убирать урожай; когда, сколько и кому продать хлеба и т. д. При этом знания и личный опыт каждого крестьянина, все тонкости крестьянского труда передавались из поколения в поколение от отца к сыну, родным и близким своим, а не каким-то незнакомцам. В колхозе же труженик терял свой образ жизни, быта и труда, переставал быть крестьянином, становился рабочим.

Колхозник ничего сам не решал. За него все решало государство. Оно диктовало колхозникам, что, где, когда и сколько сеять и когда начинать убирать урожай. Государство устанавливало колхознику, как и рабочему, государственный (обязательный) план - повседневный (в виде трудодней) и итоговый (в виде плана хлебосдачи государству). Таким образом, колхоз являлся разновидностью государственного предприятия, вся деятельность которого регламентировалась сверху, а колхозник являлся государственным работником (рабочим), а не крестьянином. Следовательно, колхоз был средством уничтожения крестьянства как класса, средством насильственного раскрестьянивания, превращения крестьян в разновидность рабочего класса.

Насильственно разрушалась не только крестьянская община, но и весь тысячелетний религиозно-нравственный, православный образ жизни большинства народа - сельского населения, его многовековые традиции, семейный быт, крестьянская психология и культура. В дальнейшем колхозы стали неотъемлемым элементом неэффективной советской административно-командной экономической системы, приведшей экономику страны в тупик, к стагнации и развалу.

Таким образом, экономика в царской России отличалась от советской, основанной на государственной собственности; нерыночных, административно-командных методах управления; обезличенном, слабо мотивированном труде. Она отличалась и от западной экономики, основанной на частной собственности, рыночных отношениях, погоне за наживой любой ценой, эгоизме, индивидуализме, конкуренции, паразитизме, приоритете не-производительной, спекулятивной, ростовщической банковско-финансовой сферы по отношению к производительной.

Дореволюционная традиционно-русская экономика России базировалась прежде всего на государственно-регулируемом рынке, ограниченном православными принципами хозяйствования (заповедями - не убей, не укради, не обмани), разумным самоограничением потребностей личности и общества, приоритетом религиозных (спасение души) и нравственных (любовь к ближнему) мотивов труда предпринимателей и наемных рабочих над материальными (прибыль, цена и т. д.).

Разрушение этих принципов, а также добровольного, общинно-артельного характера организации труда, производительной сферы экономики явилось одной из основных причин частичного разрушения и "вавилонского пленения" русской цивилизации как цивилизации духовного типа.

Однако, существует и другой взгляд на причины цивилизационной катастрофы, происшедшей с нашей страной.